Терри Лу 
Под крылом дракона

Руны любви – 

Под крылом дракона – 1

«Терри Лу «Под крылом дракона»»: Аст; Москва; 2015
ISBN 978-5-17-092408-0
Аннотация

Что делать, если вас похитил… дракон? Самый настоящий — с когтями, зубами и огненным дыханием? Для начала не паниковать! Рыжие девицы со скверным характером нигде не пропадут. И раз уж попали в сказку, то непременно пережить множество опасных приключений! Обрести преданных друзей и заклятых врагов, открыть в себе магический дар… А еще узнать, что же на самом деле скрывает золото глаз крылатого похитителя. Почему его именем пугают детей, кто заточил его в замке и что за ужасная тайна хранится на дне мрачного подземелья?.. 

Терри Лу
ПОД КРЫЛОМ ДРАКОНА

Автор сердечно благодарит: своих родителей — за неизменную веру и поддержку, читателей (Суворову Наталью, Прохорову Алену, Маркину Полину, Вангели Олесю, Гатину Марию и других) — за вдохновение;

Анну-Викторию Элли — за чудесную визуализацию героев.

А также приносит отдельную благодарность Кормухиной Татьяне за неоценимую помощь как беты, идеолога и верного друга.

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1
В КОТОРОЙ Я ВСТРЕЧАЮ ЧУДОВИЩЕ

Дайте мне посмотреть в бессовестные глаза человека, смеющего утверждать, что болеть — это неприятно.
Разумеется, речь идет не о свинке или чесотке. Ходить с лицом, похожим на разваренную фасолину, или беспрестанно скрестись во всех местах — то еще удовольствие.
Но что может быть чудесней, чем легкая простуда? Когда градусник показывает не больше тридцати семи и ничто не тревожит, кроме слегка саднящего горла. И все равно бабушка, квохча, как наседка, носится вокруг тебя с грелками и всевозможными чаями, а мама строго так говорит: «Сегодня ты никуда не пойдешь!» — будто это может тебя расстроить.
А потом ты весь день валяешься в кровати, ешь всякие вкусности, вроде домашнего пирога с капустой и открытого (специально ради тебя!) малинового варенья, играешь в приставку и время от времени с сочувствием и самую малость злорадством вспоминаешь об одноклассниках. Ведь наверняка прямо сейчас, в эту блаженную минуту, когда ты эффектным ударом разделываешься с монстром, бедолаги вынуждены писать контрольную по алгебре или, того хуже, лабораторную по химии…
Одним словом, лепота!
Увы, с моим здоровьем тибетского монаха о таком счастье приходилось только мечтать. И мама, и бабушка давно просекли все махинации с градусником (ну ладно, признайтесь, кто из вас не нагревал его, растирая об одеяло?) и любые попытки саботажа рубили на корню.
Так что сегодня, сидя на большой перемене в школьной столовой, я могла лишь предаваться бесплодным мечтам, попутно размышляя над очередным жизненным парадоксом, обнаруженным совсем недавно и терзающим мой ум вот уже несколько минут…

* * *

«Чем больше сыра, тем больше дырок».
Утверждение, с какой стороны ни посмотри, верное. Можно сказать, аксиома.
Я повертела бутерброд в руках. Сыр по краям слегка оплавился и покрылся капельками жира.
Но ведь чем больше дырок, тем меньше сыра?
Тоже не поспоришь.
Нахмурившись, я почесала кончик носа.
Значит, получается, чем больше сыра — тем меньше сыра?
— Эй, ты заснула?
Кто-то больно пихнул меня в плечо. Этим зловредным «кто-то» был не кто иной, как мой друг — здоровый не по годам детина с соломенными волосами и нездешним именем Джастин.
— Все ясно! — сказала я, пихая друга в ответ. — Сыр — это фрактал!
— Что? — вытаращился Джастин.
— Да так, пустяки, — вздохнула я, откладывая в сторону бутерброд и в очередной раз приходя к выводу, что мир полон удивительных загадок.
— Не будешь? — оживился друг.
— Лопай, — милостиво сказала я. — И куда в тебя только лезет…
Пока Джас с космической скоростью поглощал вожделенное лакомство, я наблюдала за тем, как стайка воробьев дерется за кусок булки, раскрошенной на подоконнике.
Собственная жизнь представлялась мне унылой и беспросветной.
Виной тому была не отвратительная погода, уже неделю донимавшая ослепительным солнцем, жарой и невыносимо спертым воздухом. И даже не химия, трепетно ждущая меня на следующем уроке, как толстая дуэнья в кровати с балдахином — своего тощего жиголо. И уж точно никакого греха не водилось за Джастином, чья физиономия сейчас напоминала морду жующего хомяка.
Жизнь была просто унылой и беспросветной. Безо всяких причин, по определению.
Вы, наверное, скажете, что депрессия для подростка — это нормально. Тем более если у него тощие коленки, плоская грудь и из всех талантов одно только умение — метко плевать в доску бумажными шариками. Наш школьный психолог придерживается такого же мнения, поэтому вчера мне торжественно были выписаны антидепрессанты. Понятное дело, я к ним и пальцем не притронулась. Всем известно: доверять школьным докторам — все равно что положить голову в пасть аллигатору и попросить не кусаться.
Откинувшись на спинку стула, Джастин сыто погладил живот.
— Спасибо, ты спасла меня от голодной смерти, — проникновенно сказал он.
Так и подмывало съязвить на тему ширины его физиономии и ее потенциального риска треснуть из-за чрезмерного «голодания», но я сдержалась.
В нашу школу Джас перевелся относительно недавно — несколько месяцев назад. Всю сознательную жизнь он провел в Америке (хотя русскоязычные родители вложили в его непутевую голову неплохое знание языка), поэтому был счастливым обладателем звучного имени и совершенно неадекватного для российских школьников поведения. Чем отвратил от себя почти всех одноклассников, за исключением меня и горстки флегматичных ботаников.
Впрочем, я всегда славилась эксцентричностью в выборе друзей.
Взять хотя бы Пашку Красавина, который имел обыкновение на переменах вести раскопки в собственных ушах и утверждал, что еще в детстве пришельцы вмонтировали ему в голову нанороботов, поэтому его ушная сера имеет необычный оттенок и представляет огромную научную ценность. Жаль, что два месяца назад его семье пришлось переехать в другой город.
Но вернемся к Джастину, чью фамилию я, к своему стыду, так и не смогла запомнить.
Рядом с ним я чувствовала себя владелицей огромного, добродушного и не слишком умного пса, что приносило странное удовольствие. Я даже начала подумывать о приобретении ошейника и резиновой косточки… Пока что за искреннее щенячье обожание приходилось расплачиваться бутербродами. Не стоит, наверное, даже упоминать, что ни я, ни Джастин друг к другу никакого влечения не испытывали.
Поначалу он вообще принял меня за мальчишку, как и многие другие новички в нашей школе.
Наверное, я могла бы рассказать и о себе, но не вижу в этом никакого смысла. Две минуты повествования о веренице однообразных дней, о школе, ни единой молекулой не отличающейся от тысяч подобных, о почему обожающих меня родителях и толстом коте Мефистофеле — и вы просто бездарно захрапите.
— Лис, перемена кончилась, — сказал Джастин, преданно заглядывая в глаза.
Погрузившись в мысли, я не заметила, как прозвенел звонок.
Вообще-то, меня зовут Катя. Но в нашей школе обзавестись кличкой так же просто, как получить двойку или фингал, — достаточно хотя бы немного отличаться от остальных. Так что огненно-рыжая шевелюра, перешедшая по наследству от папы, обеспечила мне не самое счастливое детство, отчаянную ненависть к морковке и множество прозвищ, последнее из которых было самым безобидным. Того же Джастина одноклассники обзывали Гамбургером, правда, за глаза. Все же он был довольно крупным для своих пятнадцати лет.
В столовой уже почти никого не было.
Буфетчица, прихватив поднос с нераспроданными пирожками, ушла на кухню. Я закинула на плечо сумку, подтянула болтающиеся джинсы и поплелась к выходу, размышляя о том, что в данную конкретную минуту моей жизни хоть какой-то смысл в нее могло бы привнести необычное событие. Любое. Например, маленькое локальное землетрясение, разрушившее половину школы — ту самую, где находится кабинет химии и психолога… Или нападение террористов, сатанистов, баптистов — да кого угодно, раздави меня инфузория-туфелька! Пальба, яростные крики «Аллах акбар!», боевики в арафатках и подозрительные типы в черных рясах, рисующие баллончиками пентаграмму в кабинете директора… Вот она, тайная мечта любого среднестатистического школьника! Можете мне поверить.
Замешкавшийся Джастин догнал меня и теперь тяжело дышал в спину, в его сумку были напиханы наши общие учебники, полкилограмма яблок, которые он методично уничтожал на всех переменах, две банки колы и надгрызенная шоколадка.
Ладно, ну их, эти землетрясения и террористов — банальщина, ей-богу. Пусть будет… тираннозавр, точно! Я представила, как Годзилла высотой с пятиэтажку сметает шипастым хвостом половину школьного двора вместе с деревьями, мусорными баками, визжащими учениками в спортивной форме и учителем физкультуры. На душе стало теплее.
Я потянула на себя тяжелую дверь столовой, улыбаясь собственным кровожадным мыслям, когда оглушительный грохот заставил выпустить дверную ручку.
Закричал Джастин. Закричал и тут же умолк, будто кто-то зажал ему рот.
Медленно, словно продираясь сквозь толщу воды, я повернула голову…
В стене, в том месте, где секунду назад было окно со стайкой дерущихся воробьев, зияла огромная дыра.
Над развороченной мебелью и кусками стен вздымались клубы пыли.
Сквозь густое серое марево на меня взирали два огромных глаза — каждый размером, наверное, с футбольный мяч. Они были круглыми, как полная луна, и такими же желтыми.
Онемев от изумления, я разглядывала представшее передо мной существо. Отдаленно оно напоминало огромную ящерицу. Морда, похожая на ребристую наковальню, оканчивалась высоким костяным гребнем. Из раздувающихся ноздрей выплывали струйки дыма. Массивная шея переходила в широкую грудь, вздымающуюся от глубокого дыхания. Все тело чудовища покрывали блестящие пластины зеленовато-бурой чешуи. Не знаю, как оно смогло уместиться в этой комнате — высотой оно было с фонарный столб и размером с бетономешалку.
«Годзилла!» — возникла первая дикая мысль.
Я опустила глаза и вскрикнула, заметив Джастина, прижатого к полу чудовищной лапой. Черный коготь нависал над ним, как гигантский сталактит. Мой друг был смертельно бледен, но, кажется, невредим.
Яростный порыв горячего воздуха едва не опрокинул с ног — существо расправило крылья. Бесконечно долгие, кожистые, с толстыми ярко-красными прожилками. Я почувствовала, как холодеет в затылке, а ладони становятся липкими от пота.
Не Годзилла, нет…
Дракон!

* * *

Глаза мигнули. На мгновение скрылись за тяжелыми складчатыми веками и снова уставились на меня, сияя, как прожекторные фары. Я попятилась. Сердце ухнуло в пятки. В уголке сознания надрывался панический голос, заклинающий бежать или хотя бы кричать, звать на помощь!
Увы, язык намертво прилип к гортани, а ноги словно одеревенели.
Дракон шумно выдохнул и стал переминаться с лапы на лапу, каждую секунду грозя раздавить пленника.
Решив выдавить хоть какой-нибудь звук, я широко открыла рот…
Меня опередили. Пронзительный вопль разорвал тишину. Джастин пришел в себя и теперь отчаянно, хоть и безуспешно, пытался вырваться из когтистой тюрьмы.
Не обращая на него внимания, дракон взмахнул крыльями и неожиданно всем телом ударился в уцелевшую часть стены. Раздался грохот, клубы едкой пыли взметнулись в воздух, полетели осколки стекла и обломки мебели. Сметенная ударной волной, я рухнула на пол. Опираясь на сложенное крыло и подпрыгивая на одной свободной лапе, дракон заковылял к пролому в стене. Хвост рептилии волочился по полу, как огромный дохлый питон.
Свою добычу из когтей дракон так и не выпустил.
Судя по всему, он собирался удрать — вместе с Джастином и куском оконной рамы, зацепившейся за острый костяной гребень.
Наверное, это было даже хорошо. Мысль, что страшное чудище не собирается мною лакомиться, успокаивала…
И тут я увидела глаза Джастина. Огромные, заплаканные, они смотрели с такой невыразимой тоской и обреченной покорностью, что внутри у меня все оборвалось.
Виной ли были эти глаза, или же предмет швейного промысла, с раннего детства застрявший в пятой точке… а может, сакура в пышном цвету на окраине Отофуке — кто знает? Но что-то заставило рывком поднять тело с земли и с отчаянным воплем «Банза-а-ай!» броситься на чудовище.
Я подлетела к дракону в тот момент, когда он уже вытащил половину своего громоздкого тела наружу и расправил крыло.
Залихватски ухнув и чувствуя, как покидают тело остатки здравомыслия, делая его легким и воздушным, будто перышко, я замахнулась сумкой, метя дракону в голову. Сумка зацепилась за рог, и я с кряхтением потянула ее на себя.
Дракон, не ожидавший такого подвоха, замешкался. Зачем-то втащил тело обратно, повернул массивную башку и во все глаза уставился на маленькое нахальное насекомое, коим я, видимо, ему представлялась.
— Ах ты тупая ящерица! — успела выкрикнуть я, прежде чем лямка сумки предательски лопнула и во второй раз за этот злополучный день повалилась в пыль.
После сказанного в глазах рептилии стали ясно читаться недоумение и легкая обида.
— Бородавочник! — Я решила закрепить успех, барахтаясь среди обломков и пытаясь встать на четвереньки.
После упоминания «ужасного потослонама» дракон не выдержал, тихо взрыкнул, отчего уши заложило будто ватой, и выпустил струю огня.
В вас никогда не плевались огнем? О, вы многое потеряли! Только представьте себе феерические ощущения: потрескивающие на голове волосы, запах горелого мяса, обуглившаяся кожа… Увы, мне тоже не посчастливилось этого испытать, потому что язык пламени неожиданно оборвался сантиметрах в десяти от моего носа, так что я отделалась лишь слегка опаленными бровями.
Теперь подлая рептилия смотрела с нескрываемым ехидством. Громадная клыкастая пасть с вываленным набок раздвоенным языком, казалось, торжествующе ухмыляется. Нашарив на полу кирпич, я запустила им в дракона. Разумеется, это не причинило ему ни малейшего вреда — кирпич с глухим стуком отскочил от бугристого лба, развалившись надвое.
Дракон взревел и занес огромную, как колонна, лапу… Я отчаянно зажмурилась, спрятав лицо в ладони.
Ну, вот и все. Наверняка обо мне снимут телевизионный сюжет с каким-нибудь дурацким названием — все-таки не каждый день посреди бела дня чудовищная рептилия съедает человека… Мама будет очень плакать во время интервью, а папа — ее утешать… Все будут меня хвалить и вспоминать только хорошее…
Интересно, а кому достанется мой новехонький спортивный «Бриджстоун»? Надеюсь, не Генке из соседнего двора, потому что…
Ох, наверное, это совсем не то, о чем полагается думать в таких случаях.
Секунды тянулись, а мучительная смерть все не наступала.
Я рискнула приоткрыть один глаз. Страшная когтистая лапа больше не нависала над моей головой, вместо этого дракон мрачно глядел куда-то в пол. Проследив за его взглядом, я в ужасе замерла.
Джастин!
Прижатый к земле когтистой лапой, мой друг лежал, раскинув руки, похожий на восковую куклу. Лицо, все в грязных потеках, отливало мертвенной белизной; из уголка рта стекала струйка крови.
Наверное, рептилия случайно придавила его, когда я набросилась на нее со своей дурацкой сумкой…
К горлу подкатил комок. Неужели все было напрасно? Весь мой глупый героизм и отвага? Теперь дракон, конечно же, съест меня. Или сначала унесет куда-нибудь подальше от города и съест в своем гнезде. Или пещере… или где они там обитают…
Осознав нелепость собственных рассуждений, я перестала всхлипывать. Если задуматься — откуда в обычном городке в самой обычной стране на совершенно обычной планете Земля объявился дракон? Сказочный, между прочим, зверь, чье существование никакими учеными до сих пор не доказано! А это означает, что…
Да! У меня определенно тепловой удар. Неудивительно, в такую-то жару!
Я почувствовала, как напряжение отпускает тело, мышцы, сведенные судорогой, расслабляются, а лицо расползается в блаженной улыбке. Значит, и Джас не умер. И дракон не настоящий.
— Ну вот. А я так хотел обойтись без насилия.
Дракон посмотрел на меня укоризненно. Что-то екнуло внутри от пронзительного золотистого взгляда, и сердце встревоженно заметалось в груди, но я продолжала делано улыбаться — в конце концов, смешно бояться собственной галлюцинации. Еще и разговаривающей.
— Она меня убьет, — мрачно сказал дракон.
Голос у него был с легкой хрипотцой, красивый и очень мужественный. Таким бы любовные романы на радио читать. Я глуповато хихикнула.
— Ничего не поделаешь, — совсем по-человечески вздохнул дракон и потянулся лапой ко мне.
Я не сопротивлялась, только зачем-то прижала к груди сумку с оборванной лямкой. Страшные когти неожиданно бережно обхватили за талию, прижали к чешуйчатой груди. Меня сильно тряхнуло, и желудок сжался испуганной змеей, когда дракон расправил крылья и взлетел.
Поток горячего ветра ударил в лицо, жаркое солнце ослепило, и я с облегчением почувствовала, как уплывает утомленное сознание…

* * *

Проснулась я от острого чувства голода. Желудок громко ворчал и сжимался, требуя пищи. Тело постепенно обретало чувствительность, которая подсказывала, что я сижу в глубоком мягком кресле. Некоторое время я посидела с закрытыми глазами.
В голову безжалостно лезла всякая чушь — мертвый Джастин, дракон, кожистые крылья с прожилками на фоне яркого солнца… Ах да, точно! У меня же был тепловой удар! Бригада медсестер и два симпатичных санитара с носилками и арсеналом дефибрилляторов героически откачали меня, и вот теперь я здесь…
А, собственно, где — здесь?
Я открыла глаза.
Вокруг высились каменные стены, густо покрытые коричневым мхом. Взгляд все скользил по ним вверх и никак не мог найти потолка. Кое-где висели вылинявшие гобелены, ободранные и темные от влаги. На некоторых едва угадывались стертые временем рисунки.
Беспорядочно разбросанные факелы в железных кольцах освещали плохо, и положение спасало единственное окно — высокое, без стекол, напоминавшее бойницу в средневековом замке. Веяло холодом и сыростью. Рубашка с короткими рукавами и тонкие летние джинсы служили неважной защитой. Тело запоздало покрылось гусиной кожей.
Может, это сон? Я больно ущипнула себя за руку. Странное помещение никуда не исчезло, а вот на руке наверняка останется синяк.
Тихое шуршание заставило резко повернуть голову, от чего в ушах зазвенело. Метрах в десяти от меня в бархатном кресле с резными ножками сидел… некто. Все, что я могла видеть, — это высокие сапоги из грубой кожи и заправленные в них темные штаны. Остальное закрывала развернутая газета. Обычная газета с черно-белыми фотографиями и колонками текста.
Снова раздалось шуршание — незнакомец сложил газетный лист пополам, и мы уставились друг на друга. Молодой мужчина со светлыми волосами, одетый в просторную белую рубаху. Внимание приковывали нелепого вида очки, закрывающие почти половину лица. Кислотно-розовая пластиковая оправа и черные стекла в виде звезд. Китайская дешевка.
Прошло несколько томительных секунд. Мысли лихорадочным вихрем роились в голове, но разум никак не мог зацепиться ни за одну из них. Что происходит? Где я? Кто этот странный тип?
Незнакомец завозился в кресле. Твердая линия подбородка дрогнула, рот растянулся в улыбке. В неверном свете факелов блеснули белые зубы.
— О, ты проснулся! Как самочувствие?
Незнакомец тщательно выговаривал слова, будто врач-логопед, нарочито правильно ставил ударение и слегка тянул гласные. Не озаботившись ответить, я молча продолжала его разглядывать.
Нелепый прикид и странная манера речи наводили на неутешительную мысль: передо мной сумасшедший.
Я осторожно скосила глаза в сторону окна, из него открывался маловразумительный вид — лазурное небо с белыми барашками облачков. Прислушивание тоже не помогло — никаких звуков: ни машин, ни оживленного уличного гула. Лишь капает где-то вода. Значит, меня отвезли за город. Скверный расклад.
Сложив газету аккуратным прямоугольником, мужчина поднялся. Я чувствовала, как скрытые за поцарапанными стеклами глаза не отрываются от моего лица.
— Буду кричать, — честно предупредила я. Голос был хриплым, как воронье карканье. Нестерпимо хотелось пить.
Незнакомец вздохнул, спросил безнадежно:
— Громко?
— Да! — отрезала я.
— А может, не надо?
— Надо! — Я была неумолима.
Он пожал плечами и демонстративно заткнул пальцами уши.
От собственного вопля едва не лопнули барабанные перепонки. Кто бы мог подумать, что из пересохшей глотки можно извлечь столь душераздирающие звуки!
Увы, на горло моей песне наступили довольно быстро. Жесткая ладонь закрыла рот, холодные пальцы больно надавили где-то в области шеи, и я перестала брыкаться, обвиснув в кресле. Тело онемело до самых кончиков пальцев.
Я чувствовала, как мужчина дышит мне в затылок. Вот теперь стало по-настоящему страшно.
— Успокоился? — Голос незнакомца звучал отрешенно. Он слегка ослабил хватку, и я поняла, что могу дышать.
— Да, — просипела я, едва ворочая языком. Перед глазами мелькали вереницы черных точек.
Незнакомец как ни в чем не бывало вновь сидел напротив меня. Он снял дурацкие очки, позволяя в подробностях рассмотреть свое лицо. Вытянутое, скуластое, с крупным носом и странными, круглыми, как у птицы, глазами — золотистыми с темными вкраплениями. Его сложно было назвать красивым, скорее, необычным.
— Как тебя зовут? — нарушил молчание незнакомец.
Я продолжала мрачно исподлобья смотреть на его переносицу.
Мужчина вздохнул, как мне показалось, устало.
— Так и знал, — пробормотал он, — надо было брать второго… Что ж, тогда начну я. — Незнакомец снова старательно выговаривал слова, будто говорил с ребенком-дауном. — Мое имя Арра Ар Джа Лу.
Я сдвинула брови. Ну да. Какое же еще имя может быть у ненормального? Только Арра… ра… как там его.
Правильно истолковав мой потемневший взгляд и насупленное лицо, незнакомец поспешил исправить положение:
— Ах да, совсем запамятовал! Людям же нужно что-то попроще… Ну, тогда можешь называть меня просто Джалу.
— Прекрасно, — пробормотала я.
Мужчина сощурил глаза, линия рта стала жестче. Мне вспомнились ледяные пальцы на шее.
— Лис, — сказала я неохотно.
Свое настоящее имя я решила пока что оставить в тайне. По-моему, странный желтоглазый тип принял меня за мальчишку, и шестое чувство, которое обычно молчало, сейчас подсказывало, что эту карту лучше оставить в рукаве.
— Лис… — Джалу поднял глаза к бездонному потолку, пошевелил губами, будто перекатывая во рту конфету. — Принц Лис…
Я нахмурилась. Какой еще принц?
Меня не покидало ощущение нереальности, хотя стремительно наливающийся синяк на руке говорил об обратном.
— Ты что, извращенец?
Вопрос застал мужчину врасплох. Я и сама не ожидала от себя такой прямоты, но лучше уж знать противника в лицо, чем все время ждать подвоха.
Джалу похлопал глазами, я с удивлением обнаружила, что у него длинные и пушистые, как у теленка, ресницы.
— Извра… кто? — В голосе прорезались нотки настороженности.
Я объяснила коротко, доходчиво и не скупясь в выражениях.
Несколько секунд мужчина беззвучно открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, потом от бледных Щек его отхлынула кровь, а еще через секунду они пошли нездоровыми красными пятнами.
— Что?! Да как ты… как ты смеешь?!
Будто ужаленный скорпионом, Джалу подскочил с кресла и заметался по комнате.
Я следила за ним краем глаза, одновременно пытаясь продумать пути отступления. Единственным выходом из помещения служила массивная деревянная дверь, окованная железом, с тяжелой даже на вид ручкой-кольцом. Неужели этот сумасшедший притащил меня в развалины какого-то замка? Лихорадочные попытки вспомнить исторические достопримечательности в окрестностях города позорно провалились.
— Раздави Ваал Гал мой хвост! — вопил тем временем мужчина, не переставая мерить комнату широкими шагами и потрясать воздетыми к потолку руками. — Парша на мою чешую, позор на мои седины!
Из всего сказанного я поняла лишь про седины, коих в длинных, чуть растрепанных волосах мужчины не наблюдалось.
Я вздрогнула, когда, потревоженные криками, замелькали черные крылатые тени на стенах — летучие мыши.
Джалу обессиленно рухнул в кресло. На меня он не смотрел.
— Я не извра… — мужчина запнулся, продолжил с трудом, — не извращенец, мальчик. Я дракон. Тебе понятно? Нормальный среднестатистический дракон!
Пришел мой черед хлопать глазами. Снова припомнился недавний бред с проломленной стеной, крылатым ящером… мертвым Джастином.
— Хорош заливать, — процедила я сквозь зубы, — я в сказки не верю!
— Мы не в сказке, мальчик, — тихо произнес мужчина. — Если свернуть тебе шею, ты умрешь.
Я сглотнула, проследив за его взглядом. Он смотрел на мое горло, хищно сузив желтые глаза.
— Только попробуй меня хоть пальцем тронуть! Маньяк, псих ненормальный!
Кто-нибудь, пожалуйста, закройте мне рот! Лицо мужчины исказилось гневом, и я сжалась в кресле, чувствуя себя маленькой и беззащитной.
— Ну, хор-рошо… — Мне показалось, или в голосе явственно послышалось рычание? — Ты сам захотел.
Тени на стенах вдруг замерли, скованные первобытным ужасом. Даже блики огня перестали метаться, застыли причудливыми узорами, словно боялись привлечь к себе внимание.
Одна гигантская черная тень выросла, поглотив все остальные, вытянула длинную шею с массивной шипастой головой, распахнула широкие крылья. Я зажмурилась, не желая видеть, но ужас не отступал. Страшный звук заложил уши — треск одежды, разорванных сухожилий и тонко хлопающих полых костей.
— Посмотри на меня… — прошептал голос над головой.
Именно прошептал — тихо так, проникновенно, но мне казалось, что от оглушительного звука лопаются барабанные перепонки.
— Посмотри на меня! — Голос вколачивался в уши, звенел в каждом уголке мозга, как обезумевший церковный колокол.
И я посмотрела.
Круглые золотистые глаза с вертикальными зрачками. Я могла видеть неровные буроватые вкрапления в теплой солнечной глубине. Глаза рептилии. Глаза дракона. Рот открылся для крика, но не было сил издать даже писк. Отчего-то я испугалась гораздо сильнее, чем в первый раз. Пульсирующая головная боль, влажные ладони, неприятный металлический привкус во рту — все это было настоящим… Как и страшное крылатое чудище, наклонившее ко мне уродливую морду так близко, что я ощущала горячее смрадное дыхание…
Не успела я опомниться, как Джалу снова преспокойно сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Из одежды… Я невольно залилась краской. Из одежды на нем был лишь плащ, накинутый жестом фокусника и предусмотрительно натянутый до самого подбородка.
— Ну? — спросил Джалу с неудовольствием. — Теперь веришь?
Я старательно закивала. Верю. А что мне еще остается?
— А… — Я запнулась, пытаясь сформулировать мысль. Это было сложно, в голове звенела пустота. — Зачем я тебе? Есть будешь, да? Мясо у меня, между прочим, жесткое!
— Началось… — устало протянул Джалу. — Слушай, мальчик, ты себя в зеркало видел? Что я, василиск бездомный, всякую гадость в рот тащить?!
Я тут же оскорбилась на «гадость», нахмурила брови.
— Тогда верни, откуда взял!
— Если бы все было так просто. — Джалу развел руками, в свете факелов блеснули широкие, испещренные вязью мелких узоров металлические браслеты. — Но во-первых, ты мне нужен, а во-вторых, я попросту не могу!
— То есть как?
Сердце мое сначала упало, затерявшись где-то в области пяток, затем застучало как безумное, грозясь проломить тщедушную грудную клетку. Страшное подозрение закралось в голову…
— А мы сейчас… где?

ГЛАВА 2
ДОГОВОР С ДРАКОНОМ

— Мы находимся в мире под названием Мабдат, — заунывно начал Джалу. — Если точнее, на острове Гладар, что с древнекаррского переводится как Крыло Ветра. Красиво, не правда ли? Он расположен на юге государства Акмал, чей формальный герб — бесцветная химера и коричневый богомол, номинальный же — лишь богомол, потому что, как выглядит химера, никому доподлинно не известно.
С каждым его словом мина на моем лице становилась все кислее и кислее.
— Врешь! — сказала я твердо, когда Джалу умолк.
Дракон равнодушно пожал плечами. Мотнул подбородком в сторону высокого окна-бойницы — мол, погляди сама.
Выкарабкавшись из кресла, я осторожно, бочком стала пробираться к окну, не отрывая глаз от неподвижной фигуры Джалу — мало ли что он задумал на этот раз.
Сильный порыв холодного ветра растрепал волосы. Пахло морем, лесом и еще чем-то непонятным, но очень приятным. Я осторожно выглянула из окна. Сдавленно охнула. Не то чтобы я боялась высоты, но картина, открывшаяся взору, заставляла внутренности сжиматься в комок — то ли от ужаса, то ли от восхищения.
Замок будто врастал в отвесную скалу, возвышавшуюся над морем. Было так высоко, что пушистые облачка проплывали не только над головой, но и под ногами. Далеко внизу, справа, змеиным изгибом уходила песчаная дорога, упираясь в густой янтарно-зеленый лес. Слева прибрежные каменные глыбы жадно лизали редкие волны. И не было конца и края спокойной водной глади.
Я отшатнулась от окна, когда подняла глаза к небу и увидела два солнца — одно поменьше, пушистое и белое, как котенок, другое — огромное, темно-красное.
— Ты… ты… — я повернулась к дракону, не находя слов, — куда меня приволок?!
Джалу почесал кончик носа, сказал нехотя:
— В свой замок.
— Немедленно тащи меня обратно! — прошипела я. — Иначе… иначе…
— Иначе что?
— Закричу!
Меня трясло, я была на грани истерики. Дракон же, напротив, был спокоен, как сфинкс.
— Это мы уже проходили, — пробормотал он. — Послушай, мальчик, еще раз повторю: вернуть тебя обратно не в моих силах! Окно, рядом с которым ты сейчас стоишь, было единственной возможностью попасть в твой мир. И я ею воспользовался. Один-единственный раз. Другого не будет.
Он бросал эти короткие фразы безжалостно, будто выплевывал мне в лицо, и все, что я смогла понять, — это то, что домой я больше не вернусь. Никогда.
— Тайна драконьих замков, известная лишь крылатым потомкам. Один замок — одно окно. Одно окно — один полет. Не каждый дракон может вернуться, но я смог. Понимаешь?
Зачем он говорит мне все это? Я старалась сдержать злые от бессилия слезы.
Отвернувшись, подошла к окну близко-близко. Я могла пройти в него, лишь слегка ссутулив плечи, Джалу, наверное, протискивался боком…
Бездумно поставила ногу на каменный подоконник. Ветер бил в лицо, трепал легкую ткань рубашки, но холода не ощущалось. Выходит, это — единственный путь домой? А что, если?.. Прыгнуть… Да, прыгнуть! И будь что будет!
Жесткие руки рванули за плечи, и я ударилась обо что-то твердое, не сразу сообразив, что это грудь Джалу.
— Отпусти! — взвизгнула я. — Отпусти, упырь! Пресмыкающееся! Тупая ящерица! Бородавочник!
Меня схватили за шкирку, потащили, носки ботинок скребли по каменному полу… Грубо швырнули в кресло.
— Ты так сильно хочешь умереть? — спросил Джалу страшным, приглушенным голосом, лицо его побелело от гнева. — Если выпрыгнешь из окна, погибнешь, глупый мальчишка!
Я икнула, зажала руками рот. Господи, что же я делаю? От мысли о том, что сейчас мое бездыханное тело могло бы лежать где-нибудь в прибрежных валунах, на радость прожорливым рыбам, меня замутило. Нет, умирать не хотелось.
— Но как же так… — жалобно пискнула я.
Дракон отвел глаза. Стараясь справиться с подступающей паникой, я сжала кулаки и возвысила голос:
— И что мне теперь делать?
Джалу вздохнул. Запустив пятерню в волосы, шумно почесался. Затем подошел к окну.
— Знаешь, у вас удивительный мир. Он полон чудес! Магии!
Непонятно откуда в его руках появились очки-звездочки.
— Когда смотришь сквозь них, мир утрачивает краски, представляешь? — Обернувшись, мужчина победно потряс очками в воздухе.
— Или вот! — снова будто из ниоткуда возникла аккуратно сложенная газета. — Такие маленькие буковки! Как вы это делаете? Это ведь магия, да?
— Больше похоже на Китай, — мрачно сказала я, глядя на очки из дешевого розового пластика, которые он держал бережно, как какую-нибудь хрупкую драгоценность. У меня были такие в детстве, правда, в виде кошачьих мордочек.
Я вдруг заметила, что он стоит передо мной… как бы это сказать… в одном плаще. Не то чтобы в неярком свете можно было что-то разглядеть, но я зловредно, с нарочитым вниманием уставилась на бледные коленки, выглядывающие из-под полы. Джалу, проследив за моим взглядом, поперхнулся каким-то очередным восторженным бредом, с достоинством запахнул плащ.
— Ты странный мальчик, Лис, — сказал он тоном строгого воспитателя.
Я хмыкнула. Самообладание постепенно возвращалось.
Постойте-ка! Если все случившееся — правда… Скованная приступом ужаса, я широко распахнула глаза. Тогда я больше никогда не увижу родителей, одноклассников, старого пройдоху Мефистофеля… Тогда выходит, что Джастин… мертв?
— Убийца…
Взглянув в мое перекошенное лицо, дракон недоуменно приподнял брови.
— Убийца! — выкрикнула я. — Ты убил моего друга, мерзкая рептилия!
— Тот пухлый мальчик? Да жив он… — отмахнулся Джалу. — По правде, сначала я нацелился на него. Все же для принца ты… ммм… слегка статью не вышел.
От сердца немного отлегло — не знаю, как бы я пережила смерть Джастина. К тому же втайне мне очень не хотелось считать дракона таким уж злодеем.
— Но когда он завизжал, как девица, да еще и хлопнулся в обморок, я передумал… А тебе, мой мальчик, нужно отдать должное, для своих лет и комплекции ты дрался весьма отважно! Хотя я не сразу понял, что это за насекомое жужжит у меня под ухом и даже пытается укусить!
Джалу хохотнул, довольный своей шуткой.
— Словом, я решил выбрать тебя, мой храбрый друг. Тот юнец с ней точно бы не справился. Она съела бы его со всеми потрохами и молочными косточками!
Под ложечкой тревожно засосало. Видимо, сейчас прояснится, во что меня втянули на самом деле.
— Кто… «она»? — немеющими губами спросила я.
Джалу странно посмотрел на меня, глаза его, и без того круглые, сделались как два чайных блюдца. Из груди вырвался полный страдания вздох:
— Принцесса!
— Кто? — переспросила я после небольшой паузы.
— Понимаешь, какое дело, Лис… — сказал дракон, воровато отводя глаза. — Вот уже несколько недель жизнь одного честного дракона отравляет некая особа, к-хм… королевских кровей. Она посмела заявиться в его замок, в его укромное гнездышко, обитель благочестия и праведности… — в голосе Джалу прорезались надрывные нотки, — и потребовала заключить с ней сделку! В односторонне выгодном порядке! Согласно которой дракон обязан держать ее пленницей, покуда отважный рыцарь на белом коне не вызволит ее с целью жениться, наплодить кучу детей и жить долго и счастливо!
Я слушала его, открыв рот и не зная, то ли плакать навзрыд, то ли ржать, как лошадь Пржевальского.
— А почему ты просто не сжег ее на месте?
— Да кто я такой, по-твоему?! — взвился Джалу. — Что я, зверь какой, невинных девушек огнем палить?
— А невинных юношей, значит, можно! — возмутилась я.
Джалу нахмурился, возвел глаза к потолку, изображая напряженный мыслительный процесс.
— Ну, ежели невинных… — протянул он и с любопытством взглянул на меня. — А ты, стало быть…
— Проехали, — быстро сказала я, краснея, как маков цвет. — А дальше что было?
Откинув театральным жестом волосы со лба, Джалу продолжил:
— Шли месяцы… рыцарь все не появлялся. Бедный дракон, что ему оставалось? Только радикальные меры! По определенным причинам… — Джалу споткнулся, посмотрел на меня несколько виновато, — ни один рыцарь королевства так и не отважился бросить вызов дракону. Поэтому пришлось искать храбреца в другом мире. И этим храбрецом оказался ты.
Улыбка медленно сползла с моего лица.
— В каком смысле?
— Рыцарем, который победит дракона и увезет принцессу домой, будешь ты, мой мальчик.
Открыв рот для возмущенного возгласа, я поперхнулась ледяным воздухом и некоторое время беззвучно шлепала непослушными губами.
— Я, между прочим, несовершеннолетний, мне даже пиво не продают! — Джалу, подперев щеку рукой, смотрел сквозь меня. — Это рабство! Торговля детьми!
— Слушай, мальчик, я же тебя не на галеры продаю. Принцессы, знаешь ли, на дорогах не валяются! Будешь как сыр в масле кататься, корону наденешь, слуги там… богатство… все такое…
Заметив по выражению лица, что все перечисленное вызывает во мне не больше энтузиазма, чем тухлая лягушка, фаршированная мухоморами, Джалу напрягся, пошевелил бровями и наконец выдал с неудовольствием:
— Ну, хочешь, я тебе меч волшебный подарю, а?
На слове «волшебный» Джалу скривился, как от перезрелого лимона.
— А хочешь, я тебе пендель волшебный подарю? — огрызнулась я.
Запоздало прикусила язык, вспомнив, с кем говорю, но дракон не разгневался, лишь поджал тонкие губы.
Отвернувшись, я мрачно уставилась в окно на барашки облачков и край маленького пушистого солнца, решив устроить похитителю молчаливый бойкот.
— Ладно! — Дракон не выдержал первым. — Давай так, Лис! Ты притворишься принцем из далекой страны, полюбезничаешь немного с принцессой, наобещаешь ей золотых гор, что, мол, увезешь далеко за моря, и будет всем счастье. Я вам выдам коня, пару мешков золота и отправлю восвояси. А на полпути догоню и заберу тебя обратно. Ага?
— Ага, — мрачно сказала я, — а принцесса, не будь дура, вернется и накостыляет нам обоим!
— Не вернется, — дракон хитро прищурился, и зрачки в его глазах вытянулись в тонкие вертикальные линии, — уж я об этом позабочусь!
— Не верю я тебе, — честно сказала я, — обманешь ведь как пить дать…
— Драконы не врут! — Джалу вздернул подбородок с видом оскорбленной невинности.
Я пожевала губами, подняла глаза, безуспешно пытаясь разглядеть потолок. С тихим писком носились летучие мыши. Наверное, это башня. Самая высокая в замке.
— Хорошо. Но потом ты вернешь меня домой.
— Я же сказал… — начал было Джалу, но осекся, наткнувшись на мой взгляд.
— Одно окно — один полет! — передразнила я. — Да кто в такое поверит! Думаешь, я всю оставшуюся жизнь собираюсь проторчать в твоем замшелом замке? Вот уж дудки! Либо мы заключаем договор, либо я отказываюсь работать!
После этой пламенной тирады я бессильно откинулась в кресле — морально опустошенная, но полная восхищения собственным умением вести переговоры.
Прошла минута… две… дракон молчал.
Я осторожно посмотрела на него одним глазом.
Откажется? Плюнет на все принципы и съест зазнавшееся насекомое? Джалу хмурился, сдвигал светлые брови к переносице и на меня не смотрел.
— Твоя взяла… — тихо, будто нехотя проговорил дракон. — Я верну тебя домой, упрямый мальчик по имени Лис. Но свою работу ты должен выполнить хорошо, иначе…
Джалу наградил меня таким взглядом, что захотелось немедленно провалиться сквозь землю, и останавливало лишь то, что подо мной был наверняка не один этаж.
— Есть, сэр! — Я приложила ладонь козырьком к виску. — Бутьсделно! — Заметив, как смягчилось лицо дракона, рискнула уточнить: — Даешь слово?
Молчание. Темная пустота башни поглотила все звуки, лишь сердце выстукивало рваную, взволнованную мелодию: «Тук… тук… тук…»
И когда я уже почти перестала надеяться, томительная пауза прервалась негромким, но твердым:
— Да.

* * *

Мы долго спускались по винтовой лестнице. Затем Джалу вел меня бесконечными коридорами замка, слабо освещенными редкими факелами. Со стен равнодушно взирали старинные портреты в облупившихся позолоченных рамах с изображениями густо напудренных женщин и бородатых мужчин в мундирах.
Остро пахло плесенью. Несколько раз я в ужасе шарахалась от каменной кладки, завидев огромных, в палец толщиной многоножек или кучковавшихся целыми гроздьями мокриц.
Джалу шел впереди, освещая путь факелом, раздобытым в башне. Я шла за ним осторожно, стараясь не споткнуться о неровный пол. Несколько раз мне показалось, что в ногах шныряют жирные тушки крыс, но, содрогаясь от отвращения, я не стала приглядываться.
Факельный свет плясал на волосах Джалу, отчего те казались не золотистыми, а огненно-рыжими.
— Эй! — неуверенно окликнула я.
Джалу обернулся. В отблесках пламени его лицо показалось совсем некрасивым, хищным… пугающим. Он улыбнулся, сверкнув зубами.
— Да?
На секунду я растерялась, пытаясь вспомнить, о чем хотела спросить. Смущенно спрятала руки в карманы.
— Слушай… А как так вышло, что я тебя понимаю? Я ведь из другого мира, говорю на другом языке…
Джалу пожал плечами. С ног до головы закутанный в черный плащ, он выглядел довольно комично — как огромная летучая мышь с пожаром на голове.
— Просто с тобой я говорю на языке твоего мира. На… русском, если не ошибаюсь.
— Так ты был у нас не один раз? — насторожилась я. — Иначе когда бы успел выучить русский? Один из сложнейших языков на Земле, между прочим!
— Я ведь дракон, забыл? — Джалу одарил меня надменной улыбкой. — Я еще и не такое могу!
— И крестиком вышивать? — округлила глаза я.
— Ну… — Дракон замялся. — Не пробовал, но, наверное…
— Эх, был бы у меня такой дракон! — с чувством сказала я. — Я, может, и не женился бы никогда!
Джалу меня не понял, что неудивительно. Вряд ли за день, проведенный на Земле, он успел ознакомиться с отечественной мультипликацией и с «Простоквашино» в частности.
— Но ведь это значит, что в вашем мире я не смогу понять никого, кроме тебя, так? — не унималась я.
— Ага. И тебя никто не поймет, пока язык не выучишь.
— Ну и каким же образом тогда я буду «очаровывать» твою, с позволения сказать, принцессу? — Мой голос сочился желчью.
В задумчивости Джалу поскреб пятерней подбородок, потом запустил ее в волосы и стал усиленно чесаться.
Я наблюдала за этими манипуляциями, размышляя, могут ли драконы быть блохастыми и спасет ли положение старый мефистофелевский ошейник от блох, который я зачем-то таскала в сумке и все забывала выбросить.
— Я как-то даже не подумал… — протянул дракон, прекратив чесаться и уставившись на меня немигающими круглыми глазищами.
— А впрочем, знаю одно средство… Иди-ка сюда, — Джалу поманил меня пальцем.
Опасливо приблизившись, я замерла, ожидая подвоха.
Подвох, конечно же, не преминул наступить.
С душераздирающим завыванием: «А сейчас будет ма-а-а-гия!» — Джалу отвесил мне по затылку оглушительную затрещину.
Я взвизгнула и отшатнулась, едва не растянувшись на скользком каменном полу.
— Ты… — Пытаясь отдышаться, я ошалело таращилась на Джалу, улыбающегося во все тридцать два. Хотя кто знает, сколько у него зубов, может, как у акулы, в три ряда. — Ты что творишь, рептилия?!
Джалу злодейски хохотнул.
— Магию, мальчик мой! Магию! Теперь ты знаешь все языки этого мира, своего мира и еще нескольких параллельных.
Я потерла ноющий затылок. Больно, зараза! Недоверчиво переспросила:
— Правда, что ли?
— Не-а, — немного подумав, ответил дракон, не прекращая довольно скалиться. — Шутка.
Я хотела было сказать, что у нас в школе за такие шуточки отправляют в вольное плавание головой в толчок, но Джалу, вдруг посерьезнев, сказал:
— Нет такой магии, Лис. Захочешь — научу тебя языку. Не захочешь — василиск с тобой! А насчет принцессы не беспокойся, то, что ты не по-нашему говоришь, даже на руку. Потому как я уже представляю, что ты можешь наговорить ей при встрече… А она, знаешь ли, натура трепетная, даже ранимая. Ладно, идем.
Чувствуя себя последним трамвайным хамом, я мрачно угукнула, решив больше не вступать в споры с этим чешуйчатым провокатором.
…А бесконечные лабиринты коридоров все продолжались, и наши шаги гулко отдавались от стен.
В какой-то момент я окончательно потеряла счет времени, неотрывно следуя за высокой темной фигурой, боясь отстать, заблудиться в нескончаемых зябких лабиринтах. Глаза привыкли к неяркому свету, и теперь ни одна мокрица или крыса не могла укрыться от моего взгляда, всякий раз заставляя содрогаться от омерзения.
Коридоры разветвлялись все чаще, становились шире и просторней. Стали попадаться двери. Одни низенькие, деревянные, с застарелыми потеками грязи, другие — огромные, из темного железа, с вязью пугающих заржавелых узоров, в которых мне виделся то клубок змей, пожирающих друг друга, то клыкастые морды неизвестных созданий.
Глядя на эти таинственные двери, я чувствовала себя пленницей замка Синей Бороды. Даже попыталась тайком от Джалу открыть самые диковинные из них, но лишь стерла в кровь ладони о шершавые дверные кольца.
Наконец Джалу, свернув в очередное мрачное ответвление коридора, встал у приземистой широкой двери, полностью металлической, с грубым ржавым замком.
Протянув мне факел, дракон жестом фокусника извлек откуда-то из недр плаща внушительную связку ключей.
Я безропотно держала шероховатую деревяшку, стараясь убрать пламя подальше от волос, пока Джалу занудно копался в связке, примеряя к скважине то один, то другой ключ. Наконец с победным возгласом он прокрутил ключ в замке. Натужно скрипнув, дверь отворилась.
— Прошу! — Джалу радушно подтолкнул меня к дверному проему.
— Там глубокий колодец с крокодилами? — на всякий случай уточнила я, мертвой хваткой вцепившись в его плащ.
Снисходительно улыбнувшись, Джалу похлопал меня по плечу.
— Не трусь, варан, драконом будешь! — с этими словами он впихнул меня в комнату.
Здесь было гораздо теплее, чем снаружи. На смену факелам пришли масляные лампы, висящие на крюках в нескольких метрах над полом; некоторые, покрупнее, стояли по углам комнаты. Она была странной, с округло выгнутыми стенами, так что создавалось впечатление, будто мы находимся в гигантской пивной бочке.
Открыв рот от удивления, я рассматривала оружейную, в прямом смысле слова — свалку. Теплые языкатые блики от ламп блуждали по стенам, плясали на доспехах, щитах и отполированных лезвиях исполинских мечей, шипастых палицах, алебардах и еще на чем-то непонятном, зазубренном и очень опасном на вид. Все это сияющее великолепие было свалено в одну неряшливую кучу.
— Моя оружейная, — сказал Джалу с нотками гордости.
Зачарованная, как сорока при виде блестящих предметов, я подняла откатившийся из общей свалки шлем. Он был тяжелым, прохладным и довольно красивым — с острыми витыми рогами, хищными прорезями для глаз и белым конским хвостом на затылке. Я осторожно его погладила, похоже, настоящий.
— Отличный выбор, мой мальчик! — Внезапно подскочив, Джалу выхватил шлем. Я и пикнуть не успела, как металлическое ведро оказалось у меня на голове.
— Чудесно, чудесно… — Довольно потирая руки, дракон оглядел меня со всех сторон. — Теперь доспех, меч, и можно выводить в люди!
— Мне дурно! — завопила я из-под ведра. В попытке стянуть схватила шлем за рога и тут же взвыла от боли: шлем зацепился застёжками за уши и наотрез отказывался сниматься.
— Терпи! — сурово сказал дракон, копаясь в куче доспехов. — Ты должен предстать перед принцессой в полном рыцарском облачении!
Предприняв еще несколько отчаянных попыток освободиться, я сдалась и стала уныло наблюдать за своим экзекутором.
Джалу извлек из недр свалки что-то огромное, сверкающее и пузатое, похожее на средневековую испанскую кирасу. Но когда я с приглушенным из-за шлема «не-не-не…» стала пятиться к стене, сжалился и предложил тонкую сетчатую кольчугу.
Завершил картину сверкающий меч, такой длинный, что я смогла упереть подбородок в его массивную позолоченную рукоять и теперь устало взирала на дракона, носящегося по оружейной в лихорадочном возбуждении.
— Готово! — Джалу отошел и оглядел меня с видом гениального скульптора.
Я представила картину, открывшуюся его взгляду, и закашлялась смехом, который из-под шлема прозвучал куриным квохтаньем.
Тощий подросток с гигантским рогатым ведром на голове, облаченный в кольчужную рубашку, из-под которой выглядывают коленки в потертых джинсах. Завершали образ старые кроссовки, основательно изгвазданные в грязи.
С минуту Джалу молчал. Выражение его лица становилось все кислее и кислее, и, останься у меня силы, я бы непременно позлорадствовала по этому поводу, а так лишь лениво и сонно ждала вердикта.
— М-да, — изрек наконец дракон, — впрочем, могло быть и хуже.
Я согласно покивала, чувствуя, как устало слипаются глаза, а от тяжести шлема голова заваливается куда-то набок.
— Итак, доблестный Лис, рыцарь ордена… эээ…
— Храброго Пятачка, — подсказала я, давя зевок (в шлеме было очень душно).
— Хмм… гмм… ордена Храброго Пятачка… а кто это, собственно? Ладно, неважно. Пришла пора доблестному Лису встретиться с прекрасной принцессой!
— Хрю-хрю.
Мой сарказм остался незамеченным, потому что неугомонный дракон пулей вылетел из комнаты, и мне оставалось лишь уныло греметь в своих обновках вслед за ним.

ГЛАВА 3
ПРИНЦЕССА

— Основная твоя задача, — наставлял меня дракон, — выглядеть благородно и решительно! Большего от тебя не потребуется. Просто выполняй мои указания, и все будет хорошо. Никакой самодеятельности, договорились?
Я покорно кивала, одновременно пытаясь сообразить, можно ли совместить благородный вид с грязными кроссовками и рогатым ведром на голове.
Мы стояли в огромном светлом зале, так не похожем на узкие лабиринты замка. Массивные колонны уходили в высокий потолок, закручивающийся спиралью. Странное, но от того не менее красивое зрелище — будто смотришь не вверх, а вниз, стоя на ступеньках бесконечной винтовой лестницы. Яркий солнечный свет падал из овальных окон, расположенных симметрично по кругу.
Здесь не ощущалось того пугающего запустения, как в башне и коридорах. Возможно, из-за теплого солнечного света, падающего на отшлифованные до блеска плиты каменного пола ровными потоками, а может быть, из-за длинных дубовых столов, выставленных по краям зала… Когда-то за этими столами наверняка сидели гости и поднимали кубки во здравие очередного «крылатого потомка».
Я замечталась, в красках представив возможные события минувших лет, за что получила от Джалу легкую затрещину. От нее вполне успешно спас шлем, но гулкий металлический звон в ушах не проходил еще несколько секунд.
— Когда я приведу принцессу, ты должен будешь преклонить перед ней колено и сказать что-нибудь восторженное.
— Например? — Благо Джалу не мог видеть моего кислого лица в этот момент. Ну не умею я толкать восторженные речи, да еще и перед какими-то подозрительными принцессами!
— Что угодно! — отрезал дракон. — Она все равно не поймет… Еще вопросы?
Я буркнула в ответ что-то невнятное, упомянув интеллектуальное рабство.
— Ну-с, мальчик… — Джалу хлопнул меня по спине, от чего я пребольно стукнулась подбородком о рукоять меча, на который опиралась с уже привычной ленцой. — Готовься! Через минуту я приведу твою принцессу!
И прежде чем я успела прокомментировать насильственное присвоение мне частной собственности в виде какой-то незнакомой девицы, Джалу испарился.
Вот же неугомонная рептилия!
Я немного походила по залу, задрав голову и рассматривая причудливый потолок. Посидела на длинной лавке возле стола, поковыряла пальцем грубую шершавую поверхность с застарелыми винными пятнами…
Снова походила, пару раз попыталась стянуть шлем, от которого болела голова и нестерпимо зудела шея, — безуспешно.
Принцесса и дракон все не появлялись.
Наконец я прикорнула на лавочке, положив тяжелую голову на руки и тихо, расслабленно посапывая. Мой сладкий сон был прерван самым бесцеремонным образом.
— Вставай, Лис! — Чьи-то руки грубо тормошили меня за плечи. — Вставай, она сейчас придет!
Я с трудом разлепила глаза, потянулась, разминая затекшее тело. Попыталась почесать вспотевший кончик носа, засунув палец в прорезь забрала. Палец застрял.
— И незачем так орать… — сказала я, недовольно глядя на взволнованного дракона.
Шлем наконец отпустил палец, и, опираясь на меч, как бабка на клюку, я поплелась вслед за Джалу к центру зала.
Дракон приоделся — строгая синяя рубашка с серебряной вышивкой на обшлагах, черные штаны из грубой ткани, заправленные в высокие кожаные сапоги на толстой подошве. Кажется, он даже причесался, потому что длинные светлые волосы лежали на плечах в чуть менее хаотичном порядке, чем при нашей первой встрече.
— Ты все помнишь? — грозно сдвинув брови, вопросил Джалу.
Я не успела ответить, потому что двери на противоположном конце с грохотом распахнулись, и, освещенное потоками солнечного света, в зал вплыло… нечто. 
Это было первое возникшее в сознании слово. Сделав над собой усилие, я попыталась придумать другое определение, но не смогла.
Высокое, худое, в ворохе безумных кислотно-розовых рюшей и воланов, это нечто  неспешно ползло в мою сторону.
Громко икнув, я сильнее прижала к груди меч и попятилась. Уперлась спиной в жесткие руки Джалу, безжалостно толкнувшие обратно. Вспомнились его слова про «рыцарей, не отважившихся бросить вызов дракону». Ха! Скорее, никто не отважился лицом к лицу встретиться с этакой «красотой».
Принцесса тем временем застыла в нескольких метрах от нас с Джалу и разглядывала мою сгорбленную фигурку с явной брезгливостью на вытянутом лошадином лице. Она скривила губы, став от этого еще некрасивее, ткнула в мою сторону корявым пальчиком с обгрызенными ногтями и тонким, визгливым голосом выдала какую-то тарабарщину. Я недоуменно оглянулась на дракона.
Джалу протяжно вздохнул, поднял глаза к потолку и с преувеличенным интересом стал что-то разглядывать. Я последовала его примеру. Ничего интересного там не происходило.
— Ну, если без подробностей… — нехотя протянул дракон, — то сиятельная принцесса спрашивает, кто сей доблестный муж и почему он ниже, чем фикус в ее королевской спальне?
Задохнувшись от праведного возмущения, я все же не нашлась что ответить. Я действительно не удалась ростом, даже для своих лет. Принцесса была выше меня на полголовы, а Джалу я так и вовсе дышала куда-то в область подмышки.
Принцесса тем временем уже нервно постукивала туфелькой по полу, уперев руки в бока и глядя исподлобья.
— На колено! — сделав страшные глаза, прошипел дракон. — Лис, дурья башка, на колено! Живо!
Кряхтя и поскрипывая, как несмазанные дверные петли, я опустилась на одно колено.
Лицо принцессы разгладилось, она кокетливо покрутила растрепанный локон и теперь глядела на меня выжидательно.
— Говори что-нибудь! — продолжал подсказывать Джалу.
Я лихорадочно ощупывала глазами принцессу, пытаясь сообразить, что бы такое торжественное ляпнуть, отчего-то напрочь забыв, что последняя все равно не поймет ни единого слова.
Наверное, нужно сделать комплимент. Что-нибудь про глаза… нет, это банально. Я скользила взглядом по фигуре, изящной, как гладильная доска, по неопрятным кудряшкам мышиной расцветки с криво пришпиленной миниатюрной короной, по худой нервно подрагивающей шее… по острому подбородку, впалым щекам и тонким ниточкам бровей. Чувствуя, как начинает плавиться затылок под тяжелым взглядом Джалу, я открыла рот, собираясь плюнуть на все приличия и выдать первое, что придет в голову.
Взгляд невольно зацепился за нос принцессы — длинный, кривой, с неопрятной россыпью веснушек.
— Мадам! — сказала я с придыханием. — У вас… у вас такой нос, что я бы на нем повесился!
Джалу за моей спиной сдавленно хрюкнул, закашлялся. Отдышавшись, он обратился на своем непонятном языке к принцессе, растерянно переводившей глаза с меня на дракона.
Выслушав его, девушка неуверенно улыбнулась. На впалых щеках заиграл легкий румянец, придав лицу даже некоторую привлекательность.
Поднявшись с пола, я попыталась отсалютовать ей мечом, но тяжеленная железка никак не хотела отрываться от пола, пришлось по-армейски козырнуть. Принцесса осталась довольна. Защебетала что-то, тыкая в меня пальчиком, Джалу отвечал ей с интонациями сытого кота.
Когда, сделав легкий книксен, принцесса наконец изволила удалиться, я в изнеможении добрела до лавки и рухнула на нее всем телом.
Дракон с видом удачливого торгаша потирал руки.
— Молодец, Лис! Все прошло как по маслу, она уже почти согласна!
Он примостился рядом со мной, мурлыча что-то под нос.
Образовавшуюся тишину бесцеремонно нарушило громкое, требовательное урчание.
— А кормить принца будут?

* * *

Джалу, пребывая в самом блаженном расположении духа, притащил поднос с едой. Сделал он это так молниеносно, что я заподозрила вмешательство сверхъестественных сил.
Проявляя чудеса милосердия, дракон помог снять с меня шлем, уши из-за которого распухли, адски чесались и наверняка радовали глаз веселеньким малиновым оттенком.
С минуту я подозрительно оглядывала и обнюхивала принесенное угощение. На поднос были водружены две внушительные глиняные миски грубой работы, от одной из них, наполненной маленькими бурыми кусочками в густой подливе, шел одуряющий запах мяса, от второй — с мелко нарезанными овощами странного синего цвета — вкусно и терпко пахло специями.
Я заглянула в высокий бронзовый кубок, сморщила нос — похоже, там было вино. Компота бы… столовского, из груш и яблок… Ладно, и так сойдет. Захлебываясь голодной слюной, я была готова наброситься на еду с голыми руками, но предусмотрительный Джалу протянул мне большую двузубую вилку из легкого серебристого сплава, похожего на алюминий.
На вкус бурые мясные комочки оказались просто восхитительными. Овощи же были странными, поэтому, закинув в рот пару кусочков, я отставила миску в сторону и отдала дань мясу.
Джалу, примостившийся на противоположной лавке, подпер рукой щеку и наблюдал за мной с умиленным видом матери Терезы, откармливающей голодранца. Я в свою очередь на дракона старалась не смотреть, ибо его лучащаяся самодовольством физиономия отбивала всякий аппетит.
Наевшись, я отвалилась от стола, осоловело хлопая глазами. Спать хотелось зверски.
Джалу продолжал таращиться.
— У меня что, на лбу карта сокровищ нарисована? — ворчливо поинтересовалась я.
Дракон снисходительно улыбнулся моей шутке, почесал подбородок.
— Вот смотрю я на тебя, Лис… — сказал он, — не мужественные у тебя черты лица. Ну вот совсем! Может, тебе бороду отпустить?
— Не дай бог! — Представив себя с недельной щетиной на впалых щеках, я в ужасе выронила только-только поднесенный к губам кубок. Вино быстро растеклось по столешнице бордовой лужей.
Заметив удивленно приподнятые брови Джалу, я попыталась исправить положение:
— Не растет она у меня, понимаешь? Маленький я еще!
Дракон сочувственно покивал, поделился зачем-то:
— И у меня не растет.
— Это почему?
Джалу пожал плечами.
— Потому что дракон.
Мы помолчали. Тема была исчерпана.
— Кстати, — сказала я, со значением подвигав бровями, — а откуда у тебя вся эта еда? Неужели принцесса наготовила?
— Вот еще! — фыркнул дракон. — Сомневаюсь, что эта белоручка хоть что-нибудь умеет.
Настал мой черед фыркать, я вспомнила обкусанные ногти на руках принцессы, тоже мне, белоручка.
— А кто?
— Дракон в пальто! — с явным раздражением буркнул Джалу. — Я, кто же еще?
— Ааа… — я не нашлась что ответить. Очень уж сложно было представить дракона, хозяйничающего на кухне с арсеналом кастрюль и поварешек.
— А продукты откуда? Что-то не видно поблизости огородов или поселений.
— Разумеется, — скривил губы Джалу, — от ближайшего города до моего замка трое суток пути. Вот еще, будет дракон соседствовать со всякими грязными людишками… — добавил он себе под нос.
— Ага! — победно возопила я. — Значит, все-таки волшебство! А ну признавайся, где твоя скатерть-самобранка, два молодца из ларца или что там у тебя?
— Самобранка? — настороженно переспросил Джалу. — Ругается, что ли? Скатерть?!
— Ага, — вздохнула я, — когда на нее горячую кастрюлю ставишь… Ты меня не забалтывай! Быстро признавайся, колдуешь поди?
Джалу внезапно потерял ко мне интерес, зевнул, всем своим видом демонстрируя скуку, и я уж было подумала, что не дождусь ответа, когда он произнес тихо и устало:
— Нет в этом мире никакого волшебства, Лис. И не было никогда.
— Но как же…
— Тебя интересует, откуда в замке все эти яства? Так в этом нет никакого секрета — через мои земли проходят пути торговых караванов. Я их граблю. Вот и все.
Я вытаращила на дракона глаза.
— Прям так и грабишь? Честный народ?
И с кем я связалась?! Дракон-рецидивист!
Джалу усмехнулся.
— Не все так страшно, мой мальчик. Этот, с позволения сказать, «грабеж» происходит по обоюдному согласию. Торговцы знают, что одному дракону нужно не так уж много, а взамен я обеспечиваю им полную безопасность на моих землях.
Вытянув из миски с салатом длинную желтую травинку, я в задумчивости стала ее грызть.
— А тот факт, что ты из дракона превращаешься в человека и обратно, как объяснишь? Это уж точно самая что ни на есть магия!
— Да какая, к горгульям, магия! Это… — Джалу замолчал, шевельнул губами, подбирая нужное слово, — му… тация, вот! Точно! Муу-таа-циия…
Дракон даже зажмурился от удовольствия, так ему слово нравилось.
Я хмыкнула недоверчиво, но с удивлением обнаружила, что аргументов у меня больше нет. Снова навалилась сонная усталость. Я широко зевнула, хрустнув челюстью.
— Спать хочешь?
— Угу.
— Хорошо. — Потянувшись через стол, Джалу зачем-то потрепал меня по голове. От такой неожиданной ласки я слегка опешила.
Когда он поднимался, длинные рукава рубашки задрались, обнажив знакомые металлические браслеты с черной вязью узоров, напоминавших древние письмена.
Я открыла было рот, чтобы спросить о них, но Джалу уже шел к выходу.
— Идем, Лис, я покажу твою комнату.

* * *

Окончательно вымотанная волнительными событиями дня, я вырубилась, стоило щеке коснуться жесткого матраса, и спала крепко, без сновидений.
Проснулась, разбуженная прохладным утренним ветерком и первыми лучами солнца, янтарными пушинками проникнувшими под веки.
Некоторое время полежала с закрытыми глазами, робко надеясь, что стоит мне их открыть, и я окажусь в своей постели, в славном городе Питере.
Открыв один глаз и убедившись, что каменный потолок с густыми сетями паутины по углам ничего родного не напоминает, обреченно вздохнула. Что ж, могло быть и хуже. Например, проснуться связанной по рукам и ногам, в белой комнате, обшитой поролоном.
Сев на кровати, я пятерней растрепала волосы и потерла глаза, стряхивая остатки сна.
Комнатка, выделенная гостеприимным драконом, оказалась довольно маленькой, но уютной. Низкая деревянная кровать, тумбочка, приземистый стульчик, платяной шкаф — вот и все убранство.
На тумбочке обнаружился самый настоящий кактус в глиняном горшочке. Я потыкала в него грязным пальцем, разумеется, укололась, ойкнула и расплылась в блаженной улыбке. Надо же, и правда кактус.
Моя кольчуга, аккуратно сложенная, лежала на стуле. Ненавистное рогатое ведро покоилось сверху. Видимо, добрый дяденька дракон позаботился.
Охнув, я в испуге оглядела себя — джинсы и мятая со сна рубашка все еще были на мне. Вздохнула с невольным облегчением. Кажется, о моем инкогнито пока можно не беспокоиться.
Широко зевнув, я подошла к окну, высунула голову, подставляя лицо солнечным лучам и свежему утреннему ветерку. Лепота…
Проведя короткий и суровый спарринг с желудком и проиграв с сокрушительным нокаутом, я была вынуждена отправиться на поиски пропитания.
Оказывается, я решительно не помнила, как добиралась от обеденного зала к своей комнате. Смутно припоминались теплые объятия и пустота под ногами, по-моему, Джалу тащил меня на руках. И недовольный шепот в самое ухо: «В западную часть замка идти нельзя, слышишь? Заблудишься! Лучше из комнаты не выходи, я сам к тебе приду. Эх, все равно ведь не усидишь, саламандр-р-ра! Ладно, кухню найдешь в восточном крыле, от своей комнаты поверни…» Дальше воспоминания обрывались.
Так. Значит, нужно идти на восток. Растерянно застыв у двери, я принялась обшаривать стены в поисках каких-нибудь указателей. На природоведении нас учили, что в лесу нужно ориентироваться по грибам и наростам мха на древесной коре. Но вот как прикажете ориентироваться в гигантском замке, с тысячами узких муравьиных коридоров и комнат?
Грибов покуда не наблюдалось, зато мха, паутины и комков жирной черной пыли было в изобилии по всем углам — под ногами, на потолке и в щелях каменной кладки. Сделав наугад несколько шагов, я остановилась и попыталась вспомнить, с какой стороны в мою комнату заглядывало солнце. Наконец плюнув, решительным строевым шагом продолжила путь. Уверена, интуиция меня не подведет!
…Интуиция подвела. В этом не было ничего удивительного хотя бы потому, что последняя в списке моих достоинств отродясь не водилась. Как слепой щенок, я тыкалась в закрытые двери, до черных точек в глазах вглядывалась в плохо освещенные коридоры и втягивала носом воздух, надеясь учуять запах съестного. Тщетно.
Наконец мне повезло — одна из дверей неохотно отворилась под мелодичные звуки пыхтения и сдавленной ругани.
Я быстро осмотрелась. Высокая кровать с балдахином жуткой малиновой расцветки и золотыми кисточками. Ветхое трюмо с надтреснутым, но ясным зеркалом и кучей разнокалиберных баночек, кисточек и гребней. Громадный шкаф, из ящиков которого торчали странно знакомые воланы и рюши.
Через секунду я уже сообразила, куда меня занесла нелегкая…
В комнату принцессы!

* * *

Первым делом я, конечно же, опробовала кровать. Пощупала низко свисающий балдахин — нагретый солнцем, он был мягким и теплым; подергала золотые кисточки. С залихватским «их-хаа!» шлепнулась на кровать, зарывшись лицом в ворох вкусно пахнущих одеял — пахло лавандой, розовыми лепестками и чем-то еще, незнакомым, приятным.
Поболтала ногами, пару раз спружинила на мягком матрасе.
Хорошо же быть принцессой!
Даже грозные драконы тебя слушаются! И кровать с балдахином поставят, и рыцаря прекрасного найдут, пусть даже нос у тебя кривой и с веснушками… Вспомнив, правда, что в роли «прекрасного рыцаря» выступает моя скромная персона, я прониклась к принцессе невольным сочувствием.
Возле кровати в большой деревянной кадке возвышалось длинное тощее растение с густой россыпью мелких листочков. Я не сильна в ботанике, но, похоже, это был тот самый злополучный фикус из «королевской спальни». И, увы, он был действительно выше меня.
Нехотя встав с кровати, я побродила по комнате. Заглянув в шкаф, я взвизгнула, когда сверху лавиной обрушился ворох пестрой ткани. Со сдержанным любопытством покопавшись в королевских нарядах — узких корсетах с садистской шнуровкой, тяжелых юбках, расшитых пышными рюшами, и кружевах, кружевах, кружевах… — водворила все обратно в шкаф. Затем, привалившись к двери, долго пыталась отдышаться, промокая рукавом вспотевший лоб.
Нет, все же быть принцессой — не самая завидная участь. Ни один здравомыслящий человек добровольно на себя такое не наденет!
Пришел черед для осмотра последней достопримечательности, а именно: трюмо с зеркалом и арсеналом баночек. Присев на низкий стульчик, я, как и положено любой приличной девушке в подобных случаях, скептически уставилась на свое отражение. Надтреснутое зеркало в вычурной бронзовой раме с некоторым опасением показало мне собственное лицо.
Лицо как лицо, ничего особенного. Короткие всклокоченные рыжие волосы. Знаете, не того благородного медного оттенка, за которым в последнее время, следуя моде, гоняются почти все питерские модницы… а совершенно безумного, мандаринового цвета — бич старушек, закрашивающих седину.
Кожа бледная, без веснушек, что служит хоть и маленьким, но утешением. Глаза — два болотных озерца, темно-зеленые, с коричневыми вкраплениями, кажется, присмотрись получше и увидишь заросшую тиной лужу с выводком голосящих лягушек…
В задумчивости я почесала кончик носа. Не красавица, ну и черт с ним!
Как и ожидалось, в баночках на столешнице была косметика. Я поковырялась в одной из них, растерла подушечками пальцев что-то ярко-малиновое, вязкое и пахнущее фруктами — судя по всему, помаду. Перенюхав содержимое всех остальных баночек и чувствуя, что еще немного — и от изобилия удушливых ароматов меня придется выносить отсюда вперед ногами, я оставила средневековую косметику в покое и стала по очереди заглядывать в выдвижные шкафчики трюмо.
Какие-то платочки, ленточки, жуткая вышивка — корявый рыцарь с лицом маньяка-убийцы на пятиногом бронтозавре расправляется с… Я не сразу поняла, что это такое — маленькое, глазастое и хвостатое. Сообразив, что неизвестный «кудесник» пытался изобразить дракона, громко прыснула. Ох, видел бы это Джалу…
Так-так… а это у нас что?
Я замерла. Вытянула трясущимися руками со дна шкафчика маленькую коробочку в черно-белую клетку. Неужели шахматы? Открыв изящный замочек, я извлекла на свет резные фигурки из прохладного зеленоватого камня. Очарованная, долго разглядывала всадников с воинственно занесенными мечами, кони под ними, вставшие на дыбы, были совсем как живые; водила пальцем по прохладным гладким спинам каких-то зубастых тварей с тремя извивающимися хвостами; ласково оглаживала драконов и крылатых оскалившихся львов…
Все фигурки были настолько красивыми, что перехватывало дыхание. Этот всадник с обнаженным мечом — наверное, конь. А странное существо, массивное на фоне других фигурок, все состоящее из миниатюрных каменных блоков, — скорее всего, ладья. Да, я уверена. А дракон… Кто же здесь дракон?
У меня защемило сердце. Я вспомнила, как в детстве играла с папой в шахматы. Ставкой были конфеты. И всякий раз с кличем победителя я утаскивала их целыми горстями. Папа смеялся и трепал меня по голове. Наверняка он тогда поддавался, но, маленькая, я этого не понимала да и сейчас не придавала особого значения.
Я поняла вдруг, что очень скучаю по родителям, по школе, друзьям, пусть последних и было всего ничего. Скучаю так, будто прошел не день, а целый год… Возможно, потому, что на самом деле я не верила этому ушлому дракону? Не верила, что он сдержит слово и отпустит так просто… Скрип открывающейся двери вывел меня из задумчивого оцепенения. Едва не рассыпав фигурки, я быстро сложила их в коробочку и, не в силах расстаться, сунула за пазуху. После чего в запоздалой истерике заметалась по комнате. Если принцесса застигнет меня в своей спальне… Ой, что будет, что будет…
Снова скрипнула дверь.
Проявляя чудеса акробатики, я, как гигантский кролик-переросток, скачком пересекла комнату, рухнула на пол и закатилась под кровать. Ребра заныли, в бок впилось что-то острое. Боясь пошевелиться, я затаила дыхание.
Дверь медленно отворилась…
Тонкие каблучки процокали по полу. Из своего укрытия я могла видеть немногое: пышный подол розового платья, прошуршавший совсем близко от кровати, резные ножки трюмо да кадку с фикусом. Лежать животом на каменных плитах было жестко и очень холодно. Внутренности будто слиплись в один тугой заледеневший комок, но я не решалась перевернуться, боясь неосторожным звуком привлечь внимание.
Принцесса немного походила по комнате, бормоча что-то под нос. С тяжелым вздохом опустилась на низкий стульчик возле трюмо.
Не в силах побороть любопытство, я на локтях подползла поближе, рискнув высунуть голову — так было гораздо удобнее наблюдать. По правде сказать, я чувствовала себя ужасным подкроватным монстром, высматривающим жертву, но, в конце концов, когда еще выпадет возможность узнать, чем же занимаются особы королевских кровей, находясь в одиночестве.
Принцесса тем временем рассматривала себя в зеркале: поджала тонкие губы, пощипала бледные щеки, стараясь вызвать румянец, пальцем приподняла кончик носа, изобразив весьма забавный пятачок… Подержав так немного, кривовато и как-то совсем безрадостно улыбнулась. Взяв баночку с белилами, двумя жирными горстями намазала щеки, растерла. Теперь лицо, и без того бледное, приобрело мертвенный оттенок, сделав принцессу еще непривлекательней.
Я заметила, как от увиденного потемнели ее глаза, но девушка не собиралась останавливаться на достигнутом: мазнула по губам ярко-красной помадой. Теперь она напоминала гейшу, переживающую не лучшие времена.
Из глаз принцессы брызнули слезы. Она вскрикнула, как раненый зверь, швырнула баночку в зеркало, отчего по мигающей бликами поверхности зазмеилась широкая трещина. Зеркало, видно, не первый раз терпело подобные вспышки ярости.
Принцесса всхлипывала, закрыв лицо руками. Худые плечи вздрагивали — беззащитно и жалко.
Вернувшись в свое убежище, я глубже забилась под кровать. Перевернулась на спину, вперившись взглядом в деревянные перекладины над головой.
Мне вдруг стало очень жаль ее, эту склочную, надменную, избалованную и совершенно несчастную девчонку. Наверное, мы были ровесницами. И обе не страдали от повышенного мужского внимания.
Хотя я никогда особенно не переживала по этому поводу. Подумаешь, страшна как смертный грех, так ведь и на подиум не рвусь!
А принцессе сложнее. Ей по канону положено быть прекрасной, доброй, умной… ну и дальше по списку. Как же, будешь тут доброй, когда по твоему лицу половица плачет… Другая на ее месте давно бы ушла в монастырь, или что там делают отчаявшиеся принцессы, а эта оказалась не робкого десятка, вон как грозного дракона скрутила в три погибели! Тот даже рыцаря побежал ей искать, роняя тапки. Я хмыкнула, обнаружив, что принцесса начинает мне нравиться, и, сложись все иначе, мы бы, пожалуй, смогли подружиться.
Рыдания утихли. Принцесса поднялась и вышла из комнаты, тихо притворив за собой дверь.
Выждав немного, я тоже покинула спальню, решив, что только плотный завтрак сможет разогнать накатившее вдруг уныние.

ГЛАВА 4
КОГДА ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ

Быть драконом — нелегкий хлеб.
Особенно когда эту и без того черствую краюху регулярно сдабривают крысиным ядом два неугомонных человеческих отпрыска.
О, великий Бог-Дракон! Избави меня своим пламенем от страшных принцесс, недорыцарей, ну, или хотя бы сделай их вкусными!
Вечером, оставшись наконец наедине с собой, я отдал должное прекрасному сухому вину двухсотлетней выдержки из подвалов самого Галадорра, правителя Крылатых островов, но, кажется, немного переусердствовал. И вот теперь, наутро, голова трещала, как отсыревшие дрова в камине, едва только искры не сыпались из опухших глаз.
Кто же знал, что мучения мои только начинаются…
В маленькой кухне тепло, утро радует ласковыми лучами и соленым морским бризом. Головная боль понемногу начинает проходить, в ушах больше не звенит, тошнота не подкатывает тугим комком к горлу, а во рту даже появилась голодная слюна. Взбиваю яйца, добавляю приправ, собираясь приготовить восхитительнейший омлет…
В кухню вихрем врывается что-то маленькое, огненно-рыжее. С горящими глазами начинает прыгать вокруг меня, пуская слюни, как обезумевший глардахар. Пытаюсь оттолкнуть Лиса рукой, но тот настырно сует длинный нос во все плошки, роняет пару сковородок, одну кастрюлю, связку лука… Огребает по затылку. Теперь сидит в углу, куксится.
Ох, три тысячи проклятий на мою злую судьбу! Угораздило же связаться с треклятой принцессой и вот этим вот… этим… Аррр!
Заканчиваю готовить омлет. Накладываю ароматную, золотистую массу, исходящую паром, в миску и, не глядя, протягиваю Лису.
Жду, что откажется, всем своим видом демонстрируя обиду… Ага, как же! Мальчишка жадно выхватывает угощение из моих рук и, прижимая миску к груди, ест так, что за ушами трещит, еще и чавкает на всю кухню.
Закатываю очи горе.
Только-только удобно устраиваюсь за столом, собираясь насладиться трапезой, как в кухню с грацией василиска вламывается принцесса. Глазенки горят, космы растрепаны, погнутая корона съехала набок. Тычет корявым пальчиком, орет что-то.
Ага, ясно. Оказывается, в замке завелся воришка. Стянул у принцессы любимые нефритовые игрушки. Так-так… Кто бы это мог быть?
Внимательно смотрю на Лиса. Тот давится омлетом, отводит глаза. Интересно, у него уши от природы такие красные? Говорю принцессе, что найду пропажу, пусть только замолчит и не портит аппетит честным драконам.
Она в ответ верещит что-то и снимает туфлю, намереваясь, видимо, запустить мне в голову. Пускаю из ноздрей пару струек дыма, одаривая принцессу таким взглядом, что тут же понимает — не шучу. Драконов с похмелья лучше не злить.
Уходит, мстительно хлопнув дверью.
Требую у Лиса объяснений. И так понятно, кто обокрал принцессу. Тот сначала молчит, как плененный инквизитор, затем вдруг заявляет, что принцесса — дура, и как вообще можно называть шахматы игрушками.
Удивленно приподнимаю брови, спрашиваю, откуда знает про шахматы. Молчит, отвечать, похоже, не собирается. Странный все же он мальчик, этот Лис.
Чувствую, что вконец пропали настроение и аппетит. Ну вот, опять хандра. И что прикажете делать? Не пить же с самого утра? Протяжно вздохнув, скрещиваю на груди руки, собираясь исправить положение неглубокой медитацией.
Лис подходит ко мне, виновато шмыгая носом. Долго роется в карманах. Думаю, может, раскаялся, шахматы хочет вернуть?
Нет, протягивает на грязной ладошке какие-то маленькие желтые кружочки.
С подозрением принюхиваюсь. Пахнет чем-то незнакомым, лекарственным.
Лис что-то бормочет — мол, от депрессии помогает. «От чего?» — переспрашиваю. Ага, от плохого настроения, значит.
Яда в маленьких кружочках вроде бы не чувствуется. Да и вздумай мальчишка меня отравить, с драконами этот фокус не пройдет… В конце концов, что я теряю? Осторожно кладу один кружочек на язык… Ничего так, сладенько.
Спустя некоторое время понимаю, что со мной что-то происходит.
К соленому запаху моря примешивается аромат цветов, леса, спелых фруктов… В голове становится легко-легко, мысли парят, цепляются друг за друга, как пенные облачка.
Грудь переполняют восторг и невообразимое счастье. Широко развожу руки, пытаясь обнять весь этот замечательный мир…
Так, а что это за горящее гнездо рядом со мной? Ваал Гал, еще пожара на кухне не хватало! Заливаю кострище водой из кадки.
Страшный вопль режет уши.
Мгм… да это же Лис. Ха-ха. Неудобно получилось. Пытаюсь вытереть голову мальчика кухонным полотенцем, тот вырывается, орет что-то возмущенное. Больно наступив мне на ногу, убегает.
В окно влетает бабочка, машет синими крыльями. Красивая. В попытке ее поймать спотыкаюсь о табуретку и падаю, сверху обрушиваются кастрюли, сковородки, половники… Ползаю по кухне, собирая разбросанную утварь.
Прихожу в себя уже в спальне. Сижу возле камина, тупо уставившись в огонь.
И что это было? Ох, а голова снова болит, еще сильнее, чем утром! Ну, Лис, ну саламандр-р-ра!
С трудом оторвавшись от кресла, плетусь в библиотеку. Нужно развеяться, книги почитать… Кулинарные. Человечина под клюквенным соусом… Ха-ха. Шутка. Пробовал. Ничего особенного.

* * *

«Благими намерениями вымощена дорога в ад!» — любила назидательно повторять моя бабушка, пребольно тыкая в бок сухоньким пальчиком, и, стоило моему рту возмущенно открыться, злодейским образом засовывала туда ложку с ненавистной овсянкой.
Сегодня в правдивости этих слов я убедилась на собственной шкуре. Нет, вы только подумайте! Ты к человеку со всей душой, хочешь сделать что-то хорошее, последнее, можно сказать, отдаешь! А он что? Вместо благодарности обливает тебя с головы до ног ледяной водой, а потом еще и жамкает, как грязные носки на стиральной доске! Ну да что с него возьмешь… рептилия невоспитанная.
А принцесса? Только я начала проникаться к ней симпатией, как эта особа бесцеремонно заваливается на кухню, портит аппетит, да еще и смеет обвинять меня в воровстве! Меня! Кристально честного человека, который чужого рубля не присвоит, даже если тот упадет ему прямо в карман! Ну да, я взяла эти треклятые шахматы и отдавать их, между прочим, не собираюсь. Но ведь не украла, а как бы это сказать… реквизировала в качестве моральной компенсации за все пережитые невзгоды.
Я неприкаянно шаталась по коридорам, распугивая крыс, пауков и прочую живность стенаниями, полными то гневного возмущения, то тоски. Не хватало только кандалов, цепей, длинной белой простыни на голое тело — и пожалуйте, призрак замка Кентервиль собственной персоной.
Несколько раз зацепившись за выступы неровного пола, я больно ушиблась плечом и, наконец, со всего размаху шлепнулась в зловонную лужу, подняв веер грязных брызг. Шмыгнула носом, потерла кулаками глаза… и горько разревелась.
Я ведь никогда по-настоящему не оставалась одна. Да, временами я чувствовала себя страшно одиноким человеком, но под боком всегда были друзья, а еще родители — с ними, конечно, не обходилось без ссор, но я знала, что они все равно любят свое непутевое чадо…
А здесь? Я была пленницей! К тому же забытой и никому не нужной! Даже собственным тюремщикам. В других обстоятельствах это было бы только на руку… Но куда мне бежать? Я не на страницах приключенческого романа, где с героем, какую бы глупость он ни совершил, все так или иначе будет хорошо. Другой мир — это вам не шутка, он наверняка полон опасностей, и нет никакой гарантии, что за пределами драконьего замка у меня будет хоть один шанс выжить.
Немного успокоившись, я вытерла заплаканное лицо рукавом. Ну уж нет, не собираюсь сбегать, дудки вам! Останусь в замке за полтергейста! Тебе, ящерица лупоглазая, я еще устрою сладкую жизнь, всеми своими сокровищами не откупишься! И ты, грымза носатая, еще попляшешь…
Возмущенный внутренний монолог резко оборвался. Теперь вся сила воли уходила на то, чтобы совладать с бухающим как молот сердцем и процессией мурашек, бегущих вдоль позвоночника.
Из противоположной стены на меня смотрели глаза. Круглые и желтые, сияющие изнутри, будто плафоны, с тонкими черными прожилками вертикальных зрачков.
Я громко сглотнула. Надо признать, я уже почти смирилась с тем, что попала в другой мир, куда меня притащил говорящий дракон. Но это вовсе не означало, что отныне мое сознание все чудеса готово было воспринимать с такой же легкостью.
Глаза исчезли, и, прежде чем я успела перевести дух, передо мной предстало странное существо.
Маленькое, ростом, наверное, с годовалого ребенка. Широкая вытянутая мордочка с аккуратными отверстиями ноздрей сплошь покрыта мелкой зеленой чешуей. Уши, как два паруса, тонкие, с алыми прожилками; огромные, сияющие в темноте глаза навыкате. Одето существо было весьма странно: красный бархатный, расшитый золотом камзол, на голове — миниатюрная тюбетейка с кисточкой.
Некоторое время мы молча играли в гляделки. Первый страх прошел, и я заинтересованно разглядывала забавное Существо, отметив, что оно также является счастливым обладателем толстых коротких ножек с черными коготками и змееподобного хвоста, живущего своей отдельной жизнью. Больше всего оно напоминало гремлина из детских ужастиков, но никакой опасности я не чувствовала. Гремлин глядел на меня с не меньшим любопытством.
Я не выдержала первой.
— Ты кто?
Существо мигнуло, на мгновение скрыв светящиеся шары глаз за тяжелыми веками.
— А на кого похош-ш? — голос был низкий, с шипящими нотками.
— На чудо-юдо ушастое, — немного поразмыслив, честно ответила я.
Гремлин, кажется, обиделся. Сузив глаза до двух светящихся щелок, потрогал уши когтистыми лапками.
— Ты с-ссвои-то лопухи видела?
Невольно повторив его жест, я оскорбленно поджала губы.
— Я с-сстерегу входы и выходы, — в темноте сверкнули острые, как иглы, зубы, — подземелья и подвалы, комнаты и двери…
— А! — невежливо перебила я, гордая возникшей догадкой. — Домовой, что ли?
Выпрямившись, гремлин одернул камзол и горделиво развернул узкие плечи. Маленькие когтистые лапки поправили тюбетейку, чуть съехавшую набок.
— Замковой! — произнес он с достоинством.
Спустя несколько секунд тщательного переваривания услышанного я поняла сразу три вещи: во-первых, передо мной сейчас находилось совершенно сказочное существо, вылезшее прямо из стенки (Джалу, лживая ящерица, я знала, знала, что ты чего-то не договариваешь про магию!); во-вторых, каким-то образом мы прекрасно понимали друг друга (Джалу — ты наглый враль!); и в-третьих… похоже, вся моя конспирация с треском провалилась.
— А как ты понял, что я девушка? — задала я самый волнующий вопрос.
Замковой шевельнул парусами ушей, будто отгоняя надоедливых мушек.
— А то я девчонку от мальчиш-шки не отличу… — прошепелявил он. Между рядами острых зубов мелькнул розовый раздвоенный язык.
Да уж, каков хозяин замка, таков и замковой…
— Джалу вот не отличил, — пожаловалась я.
— Хозяину мало интересны человечес-сские отпрыски, — утешил меня он. — Хозяину вообще мало что интерес-ссно.
Почему-то стало страшно обидно за себя и всех человеческих отпрысков одновременно.
— А как так получилось, что я тебя понимаю? Джалу сказал, мне придется учить ваш язык!
— Наш-ш язык? — Мордашка замкового расплылась в жутковатой клыкастой ухмылке. — В этом мире тыс-ссячи языков и наречий…
— И что, нет какого-то межнационального?
— Ес-ссть. — «Паруса» на голове замкового дрогнули. — Ардосский. Довольно прос-сстой, даже тебе по силам.
— Но я все равно не понимаю, как ты…
— Волш-шебным созданиям подвластны вс-ссе языки! — гордо выпятив грудь, сказал гремлин.
Волшебным?! От волнения я даже подпрыгнула, позабыв, что сижу в грязной луже. Взметнулись черные брызги, оседая на моем лице, плечах и рукавах уже далеко не белоснежной рубашки. Несколько капель собрались было приземлиться на неприлично чистенький в такой обстановке камзол моего ушастого собеседника, но неожиданно застыли в нескольких сантиметрах от красной бархатной ткани, померцали и с тихим жалобным «плюх!» опустились на пол.
— Магия! — вскричала я, не в силах сдержать восторга. — Настоящее волшебство!
Знаете, когда мне исполнилось пять, самым страшным разочарованием в жизни стало разоблачение Деда Мороза. По нелепой случайности в тот злополучный новогодний вечер борода этого веселого красноносого дядьки, раздающего подарки, оказалась в моих цепких лапках. Каково же было мое удивление, когда борода с легкостью оторвалась вместе с красным носом и седыми космами волос, а под ними обнаружился растерянный и смущенный папа! Ох, как же я рыдала! Детские мечты были разбиты, потому что, понятное дело, папа не мог подарить ни замок с настоящими феями, который я собиралась заказать в следующем году, ни летающую ступу с метлой, Ни даже (хотя бы!) крылатую лошадь…
И вот теперь от такого, казалось бы, пустякового чуда, как левитирующие капельки грязи, я пришла просто в неописуемый восторг! Оказывается, где-то в глубине души отголосок той детской мечты все еще жил, и сейчас она активно собирала разрозненные кусочки, склеиваясь прямо на глазах.
— Джалу врал! Магия все-таки существует! — крикнула я подобно Галилею.
Замковой поморщился. Наверное, его нежные уши не привыкли к таким громким звукам.
— Драконы не слиш-шком жалуют магию, — сказал гремлин. — А мой хозяин в особенности…
— Почему? — с жадным любопытством спросила я.
Замковой покачал головой, от чего уши с толстыми алыми прожилками затрепетали, как канадский флаг на ветру.
— Не мой с-ссекрет, девочка…
Мне показалось, что при этом глаза его влажно и чуточку грустно блеснули. Он резко повернул голову и вновь шевельнул ушами, будто прислушиваясь. Золотистые шары глаз выпучились и часто-часто замигали, как неисправный светофор.
— Ууу, ш-шельма! — сказал он в сердцах, и тонкий змеиный хвост забился, завертелся причудливыми кольцами, оплетая ноги хозяина.
Глаза переместились на меня.
— Ну, я пош-шел, — сказал он, одарив меня прощальной зубастой ухмылкой. — Приятно было познакомитс-сса…
Замковой шагнул назад, и тело его вмиг наполовину скрылось в стене.
— Стой! — Я протянула руку, пытаясь ухватить бархатный подол камзола.
Грязная пятерня зачерпнула лишь воздух.
Теперь от гремлина осталась только голова, как огромный гриб, торчащая прямо из стены.
— Ты ведь говорил, что охраняешь в этом замке все комнаты и двери? — быстро спросила я, боясь, что вскоре он исчезнет совсем.
— Ну, допус-сстим…
— Значит, у тебя наверняка есть все-все ключи от всех-всех комнат! — Я обличительно ткнула пальцем в ушастую морду.
— Все-вссе… — довольно щурясь, согласился замковой.
Из стены вылезла чешуйчатая когтистая лапка, сжимающая медное кольцо с одним-единственным ажурным ключом, болтавшимся посредине.
Мое лицо непроизвольно вытянулось.
— Один?
— Один от вс-ссех!
— А можешь… — у меня едва не остановилось сердце от собственной наглости, — одолжить его мне? А? Ну, пожалуйста, я верну!
Ха! Тысяча бесхвостых драконов, представляю, сколько дел я смогу наворотить в этом замке, имейся у меня такой волшебный ключик! Я почти носом чуяла запах тайн, сокровищ и многочисленных скелетов в шкафах!
Лапка с ключом исчезла.
— А ты мне ш-што?
Ну да, куда же без еврейских вопросов. Я напряженно подвигала бровями.
— А чего ты хочешь?
— Влас-ссть над миром? — с несколько вопросительной интонацией сказал гремлин, при этом не переставая ехидно скалиться.
Я погрустнела. Буркнула:
— Ну, знаешь, от такого я бы и сама не отказалась!
— Как найдешь, что предложить, — обращайс-сся… — произнес гремлин, и я поняла, что сейчас он исчезнет.
— Скажи хоть, как тебя зовут!
На стене уже оставались лишь глаза и ухмылка.
— Вс-ссе равно не запомнишь.
— Запомню! — как можно тверже сказала я.
— Зарзарзубарассубрас-сс…
Башня моего энтузиазма опасно накренилась. Я пошевелила губами, пытаясь повторить имя: Зар… заз… зубра… Черт бы побрал этих рептилий с их зубодробительными именами!
— Может быть, просто Зазу? — робко предложила я.
Замковой окончательно растворился в стене. Уже откуда-то издали я услышала тихий, насмешливый голос:
— Мош-шно и так…
Всецело поглощенная мыслями о том, как же выманить заветный ключик от всех-всех дверей у евреистого замкового Зазу, я не заметила, как ноги, а может быть, нос, за версту чующий запахи съестного, привели меня в маленькую комнатку с камином, где над робким, едва тлеющим огнем висел закопченный котелок. Еще там был низкий круглый стол с двумя деревянными табуретками, платяной шкаф с разболтанными дверцами и застеленная белой холщовой скатертью тумба с целым арсеналом кастрюль, котелков и сковородок.
Я возликовала, признав в скромном убранстве кухню. Несмотря на хлипкое телосложение, лопаю я за двоих, а если перепадет чего особенно вкусного — так и вовсе за троих. При этом готовлю я не то чтобы плохо, скорее, крайне травматично для всего окружающего. Вот и сейчас я решила не рисковать с готовкой, чреватой сломанной утварью и большим «Бадабум», а после — кровавым избиением младенцев, причем если Джалу выступит в роли Ирода, то за всех младенцев придется отдуваться мне…
Гремя сковородками и кастрюлями, я без стеснения искала съедобное содержимое. Увы, все они были вылизаны до блеска и совершенно пусты. Со шкафом повезло больше, и я обзавелась внушительной черствой краюхой хлеба с куском подплесневевшего сыра. Ну, будем считать это французским деликатесом.
Утолив голод, я примостилась на низкой табуретке возле окна. Свежий теплый ветерок с терпкими запахами моря и отдаленного хвойного леса ласкал лицо, нежно, как мамина рука, ерошил волосы. Я посидела немного, закрыв от удовольствия глаза и всей грудью вдыхая чистый, звенящий, так не похожий на городской воздух.
Пошарив за пазухой, извлекла на свет маленькую, расчерченную квадратами коробочку. Я твердо решила разобраться, как фигурки невиданных чудищ соотносятся с нашими, земными шахматами. Нефритовое воинство двух оттенков, светло-зеленого и темно-зеленого, делилось ровно пополам.
Итак, я уже определила для себя, что всадник с занесенным над головой мечом — это конь. Голем (я решила так называть странное существо, состоящее из миниатюрных каменных блоков) — ладья.
Тогда дракон, извивающий змеиные кольца над своей круглой подставкой, — скорее всего, офицер. С маленькими гремлинами, сильно напоминавшими замкового Зазу, было проще — насчитывалось их ровно по восемь штук каждого цвета, и они не могли быть ничем иным, кроме как пешками.
Неопознанными оставались еще четыре фигурки двух мастей — крылатые львы и странные твари с тремя извивающимися хвостами. Справедливо рассудив, что лев как-никак царь зверей (хотя кто знает, как обстоят дела в этом мире), я определила его в короли, а треххвостую тварь, соответственно, в ферзи.
Крайне довольная своим острым умом и потрясающей сообразительностью, я разложила шахматную доску на коленях, собираясь тряхнуть стариной и сыграть тет-а-тет с собой пробную партию…
Не тут-то было. Стоило мне выкрикнуть: «Е-3!» — и схватить маленького светло-зеленого гремлина, как дверь в кухню со скрипом отворилась и на пороге возникла принцесса.
Я зашарила глазами по комнате, пытаясь найти место, куда можно быстро спрятать шахматы, и даже приметила таковое, но ничего не успела сделать, потому что взгляд принцессы, скользнув по моему бледному лицу, намертво прилип к шахматной доске. Ее рот выгнулся возмущенной дугой, а в глазах блеснуло нечто вроде торжества сыщика, застигшего убийцу та месте преступления.
Вытянув в мою сторону палец, принцесса сказала что-то резким повелительным тоном. Видимо, требовала вернуть реквизированное не вполне законным способом имущество. Но в ответ получила лишь мрачный взгляд исподлобья. Шахматы были единственным моим развлечением в этом жутком месте. И я точно знала, что ни за какие коврижки не расстаюсь с ними!
Наверное, эта решимость явственно отразилась на моем лице, потому что принцесса, не медля больше ни секунды, ринулась на меня, сметая все на своем пути, как боевой персидский слон.
Схватка была жаркой, но недолгой. Принцесса попыталась выхватить шахматную доску, я неловко взмахнула руками, стараясь увернуться, и фигурки рассыпались по полу с жалобным постукиванием. Одна из них закатилась под пышный подол платья, и стоило принцессе сделать шаг, как через секунду с душераздирающим воплем она уже падала на меня, вместе с табуреткой, шахматами и визжащей принцессой мы рухнули на пол. В рот моментально забился розовый волан, нос залепили многочисленные ленточки, и на секунду я испугалась, что задохнусь.
Кряхтя, как древняя старуха, принцесса попыталась податься, и я наконец смогла судорожно схватить воздух ртом. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.
Внезапно я поняла, что ладошка принцессы лежит прямиком на моей груди. Помнится, я утверждала, что плоская, как гладильная доска. Немного прибеднялась. Да, за просторной рубашкой, может, и не разглядеть, но непосредственно пощупав… В общем, ошибиться было довольно сложно.
С каждым мгновением пребывания потной ладошки на предательской выпуклости глаза принцессы становились все больше и больше, и когда они выросли до размеров мельничных жерновов, я зажмурилась, страшно жалея, что придавленными руками не могу заткнуть уши.
Потому что комнату, словно острая цыганская игла, пронзил оглушительный вопль…
И грохот рухнувших со стола кастрюль стал его финальным аккордом.

ГЛАВА 5
НЕОЖИДАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Сколько гремлинов может уместиться на кончике драконьего хвоста?
Помнится, лет двести назад этим вопросом заинтересовался один надоедливый драконолог, всюду преследовавший меня со складным метром и печальным домашним гремлином с тусклой от старости чешуей.
Драконолог был маленьким, круглым, как бочка, и жутко настырным. Я же в то время не зря слыл едва ли не самым кровожадным драконом во всей империи, и только укоризненные взгляды, которые бросал на меня гремлин, сморкаясь в замусоленную тюбетейку, спасли его хозяина от неминуемой гибели в струе огня.
Но мне все же пришлось слегка подпалить подол его мантии, дабы воззвать к остаткам благоразумия ученого, твердо вознамерившегося то ли получить Тальзарскую премию, то ли загреметь в дом для умалишенных.
В то время меня мало заботили драконологи, гремлины и схоластические споры.
И вот, спустя столько лет, сидя на крыше и цепляясь за башенный шпиль кончиком того самого хвоста, мне было страшно интересно услышать ответ. Но, увы, отважный драконолог давно почил с миром, и никто из современных схоластов до сих пор так и не рискнул повторить его безумство…
Оба солнца светят так ярко, что хочется распушить все тело, подобно сосновой ветке, топорщащей иглы, позволить солнечным лучам огладить каждую чешуйку, согреть каждый сантиметр ледяной кожи. Но я лишь блаженно щурю глаза да расправляю крылья, подставляя шершавым солнечным языкам то одно, то другое крыло.
Пахнет морем. Здесь всегда пахнет морем и иногда далеким хвойным лесом, а порой и не видными глазу полями с их дурманящей терпкой полынью и медовыми цветениями.
Воздух звенит, словно в нем натянуты тысячи невидимых струн, и от каждого вздоха или движения крыла они дрожат, звучат тонко и нежно.
Мне нравится проводить так время — нежась на солнце, подставляя тело теплым ветряным ладошкам. Мысли здесь легкие, как облачка над головой, того и гляди — унесутся, уплывут вместе с дальними собратьями, оставив голову пустой и словно невесомой… Но сегодня они похожи на тяжелые грозовые тучи — клубятся густым туманом и не уходят, сколько бы я ни гнал их прочь.
Не мигая, смотрю на два нависших надо мной солнца. Глаза драконов не так нежны, как человеческие, и смотреть на слепящие светила я могу долго. Очень долго.
Великий пращур, Бог-Дракон! Крылья твои — небо, простирающееся над миром, хвост — горные гряды, чрево твое — моря и океаны, полные жизни, а чешуя — плодородная суша… Говорят, один глаз твой, суровый, палящий багрянцем, всегда бодрствует и зрит все, что творится в родном Мабдате. Другой же сновидит иные миры… Но я-то знаю: это ложь. Ты просто спишь. И сон твой крепок и беспечен, как сон младенца.
Способно ли что-нибудь разбудить тебя, пращур? Ужели смысл твоего существования — сон? Как пронзительны, как несчастны должны быть крики твоих детей, чтобы ты наконец открыл глаза и ответил на мучительные вопросы…
Страшный вопль заставляет вздрогнуть всем телом, так что когти соскальзывают с крыши и всполошенно молотят по ветхой черепице, срывая и сбрасывая ее вниз целыми пластами. Башенный шпиль скрипит, когда хвост судорожно обвивает его, кренится под тяжестью тела. С трудом удерживаясь на крыше, вытягиваю шею в попытке понять природу отчаянного звука, потрясшего стены замка.
Снова Лис и принцесса что-то не поделили? Давлю тяжелый вздох, выпуская из ноздрей струйки дыма. Мысли невольно возвращаются к последним суматошным событиям.
Помню, дедушка любил повторять: «Жизнь, Джа Лу, похожа на корзину со сладкими финиками — никогда не знаешь, какой из них окажется червивым». И вот уже несколько месяцев, сколько бы я ни запускал руку в эту злосчастную корзину, финики попадались один другого гаже.
То принцесса с замашками тирана и внешностью горного тролля вламывается в замок, нарушая тихое, умиротворенное уединение, угрожая страшной истерикой и требуя рыцаря на белом коне, будто они у меня в кухне висят по три штуки на связке. То рыцарь, раздобытый невообразимыми усилиями, оказывается мелким взбалмошным мальчишкой, вызывающим то зубную боль, то гомерический хохот. Да еще, вместо того чтобы воспылать друг к другу положенной любовью и исчезнуть, наконец, в неизвестном направлении, «милые» тем только и тешатся, что базарной бранью!
Великий пращур, как же хочется просто тишины и покоя…
Если так продолжится и дальше, я за свою глотку и извергнутый ею огонь не ручаюсь!
Расправляю крылья, намереваясь вернуться в замок и поставить все точки над «i». Ну, детишки, допрыгались…
Замираю на месте с одним развернутым крылом и распахнутой пастью.
Имей я в этом обличье кулаки, протер бы глаза, а так лишь изумленно наблюдаю, как по широкой песчаной дороге от леса движется в сторону замка всадник в полном рыцарском облачении на красивом сером в яблоках жеребце.
Часто-часто моргаю, стараясь прогнать призрачное видение. Но рыцарь все так же упрямо едет, гордо зажав латной перчаткой штандарт с незнакомым гербом. Конь под ним молодой, полный сил, вон как резво отстукивает копытами, поднимая густые клубы дорожной пыли.
Нет, не мерещится. И в самом деле рыцарь! Но… сердце замирает в сладкой надежде… Быть не может, чтобы за ней… Или может?
Сорвавшись с крыши, делаю круг и залетаю за башню, надеясь, что рыцарь не успеет заметить — не то, саламандрр-ра, испугается еще раньше времени…
Опускаюсь на широкий каменный парапет, складываю крылья, готовясь к трансформации…
О, долгожданный покой! Мои ноздри уже чуют твой нежный аромат!

* * *

Хватка у Джалу была железной.
Осознав тщетность попыток вырваться, я безвольно обвисла в его руке. Принцесса продолжала яростно брыкаться и царапаться, как дикая белка, но от хватки не избавилась.
Я была почти благодарна дракону, ворвавшемуся в кухню в тот самый момент, когда принцесса, вцепившись мне в волосы двумя руками, похоже, вознамерилась снять вражеский скальп и как трофей повесить в спальне над фикусом.
Сообразив, что так просто ей не освободиться, девушка избрала иную тактику и теперь что-то кричала, обличительно тыча в мою сторону пальцем. Я похолодела. Неужели выдаст, змея подколодная?
Не обращая ни малейшего внимания на вопли принцессы, за шкирки, словно двух нашкодивших котят, Джалу подтащил нас к окну. На мгновение мне показалось, что дракон собирается швырнуть нас в пропасть, но он лишь грубо встряхнул, едва не столкнув лбами, и рявкнул:
— Смотрите!
Теперь мы с принцессой, позабыв страх, жадно вглядывались в маленькую, едва заметную фигурку. Она быстро приближалась, обрастая деталями: квадратный штандарт на длинном древке — красный с белыми зигзагами и золотыми кисточками по краям; сверкающие на солнце доспехи, шлем (близкий сородич моего рогатого ведра), симпатичная лошадка в массивной сбруе.
Джалу наконец отпустил нас.
Я покосилась на девушку. На ее лице блуждало странное выражение — гремучая смесь страха, недоверия и… восторга.
Не удостоив меня и Джалу прощальным взглядом, принцесса сорвалась с места. По лестнице дробно застучали каблучки.
Дракон сиял, как тефалевская сковородка.
— Вот и хорошо, — пробормотал он, потирая руки, — вот и ладненько…
— Это еще кто? — спросила я, немного раздосадованная тем, что оказалась единственной, не посвященной в происходящее.
— Рыцарь. — Джалу был явно удивлен моей недогадливостью. — Храбрый рыцарь, осмелившийся бросить вызов дракону!
Восхищенно ахнув, я снова прильнула к окну.
Шли томительные минуты, рыцарь был уже совсем близко, а принцесса все не появлялась. Я беспокойно заерзала, жаждая развития сюжета.
— Сейчас все будет! Главное — не нервничать, — сказал дракон. — Просто лестницы в замке длинные… понастроили тут!
Подъехавший тем временем рыцарь остановился метрах в пятидесяти от ворот замка и спешился. Он оказался довольно низеньким; заметную полноту не скрывали громадные пузатые доспехи, из-под которых торчали худые ноги в полосатых лосинах. В открытом забрале шлема виднелись густые черные брови и внушительный нос картошкой. Чем-то отдаленно этот забавный дядька напоминал небезызвестного Шалтая-Болтая.
Рыцарь потоптался на месте, сделав несколько безуспешных попыток воткнуть штандарт в сухую землю. Наконец догадался прислонить к коню, который на все манипуляции реагировал крайне невозмутимо и вообще стоял с истинно офицерской выправкой — выпятив широкую грудь и вскинув красивую голову с густой ухоженной гривой.
Выхватив меч — тот горделиво заиграл на солнце начищенной сталью, — рыцарь потряс им в воздухе, проорав что-то низким раскатистым басом.
Дракон, скрестив на груди руки, негромко фыркнул.
— А что он кричит? — шепнула я.
— Что-то там про чудище поганое и смертный бой. — Джалу широко зевнул, обнажив ряд крупных белых зубов с внушительными клыками.
— Ишь ты! — Я уважительно покрутила головой. — Так, может, в него того… огнем пальнуть?
— Зачем? — изумился дракон.
— Ну как… — не сразу нашлась я. — Для острастки! А то еще растрезвонит всем, что дракона победил! И повалят сюда Целыми косяками всякие рыцари и мародеры в поисках сокровищ.
— Хм… — Джалу в задумчивости поскреб подбородок. — А ведь правда… Голова ты, Лис!
Я горделиво приосанилась. И вдруг сжалась, пронзенная неприятной мыслью.
— Джалу…
Дракон, бесцеремонно ковыряющийся в зубах, обратил ко мне сиятельные очи.
— Ась? — Выглядел он спокойным, даже слегка отрешенным, словно и не догадывался ни о чем.
Может, все-таки пронесет?
— Когда ты вошел, принцесса тебе что-то сказала… Что именно? — уже смелее спросила я.
Издав тяжелый вздох, дракон поднял глаза к потолку, затем скосил куда-то в сторону, словно не хотел встречаться со мной взглядом.
— А, женские бредни, — произнес он с неохотой. — Сказала, что ты… ну… только не обижайся, ладно? Назвала тебя девчонкой. Грубо, конечно! Казалось бы, принцесса из приличной королевской семьи…
Некоторое время я смотрела в его спокойное лицо, совершенно запутанная в собственных чувствах — облегчение, непонимание и, наконец, странная обида… По-моему, все вокруг уже догадались, кроме этой глупой ящерицы! Неужели я настолько не женственна?
Тем временем вопли снаружи становились все громче — глотка у рыцаря была луженой.
— Ну, все, — сказал Джалу с мрачной решимостью в голосе. — Достал!
Мягко подвинув меня плечом, он шагнул на каменный подоконник и, раскинув руки, рухнул вниз. Я бросилась к окну, чувствуя невольный страх за Джалу. Горячий порыв ветра едва не сбил с ног, когда в воздухе мощно забили крылья, надувшиеся, словно гигантские чешуйчатые паруса.
Забыв, как дышать, я любовалась парящим в небе драконом. До этого момента в истинной форме Джалу явился мне лишь дважды, и всякий раз я была слишком напугана, чтобы в деталях рассмотреть это чудо местной природы.
Гладкое тело дракона переливалось всеми цветами радуги, отливая то багрянцем осенней листвы, то расплавленным золотом, то глубокой хвойной зеленью. Чешуйки сверкали на солнце, как обкатанные морем бутылочные стеклышки.
Он был действительно очень большим, размером, наверное, с хороший «КАМАЗ».
Джалу сделал несколько кругов над замковой площадью, демонстрируя внушительный размах крыльев и изящную посадку головы на длинной шее.
Завидев крылатого ящера, рыцарь выронил меч и теперь пытался отчаянно удержать за поводья взбеленившегося коня. Бедное животное, растеряв всю невозмутимость, встало на дыбы, молотя копытами воздух.
Дракон стремительно взмыл в небо — широкие крылья со свистом вспарывали воздух, как огромные зазубренные клинки. Поднявшись высоко, почти к самым облакам, Джалу заложил головокружительную мертвую петлю. Я наблюдала за ним, от восторга распахнув рот так широко, что при желании туда могла залететь не одна, а целая стая ворон.
Джалу откровенно красовался, поигрывая на солнце чешуей, плотно облепившей мускулистое тело, и сверкая пламенными глазищами.
Я вдруг отчетливо представила себя верхом на его спине… Пальцы цепляются за шершавые иглы гребня, ветер рвет волосы и срывает с губ восторженный крик, палящее солнце слепит глаза, а легкие почти трещат, не в силах совладать с потоками свежего воздуха… Романтика!
Жаль, в реальной жизни это наслаждение продлилось бы недолго — своенравная ящерица вмиг бы сбросила меня вниз, обвяжись я хоть с ног до головы страховочными тросами…
Дракон, подобный «Летучему голландцу», завис над рыцарем. Тот наконец совладал с боевым другом, закрыв глаза животного плащом. Вернув в руки меч, рыцарь принялся делать решительные выпады в сторону дракона. Колени в полосатых лосинах заметно подрагивали, зато выкрики звучали еще задиристее.
С минуту ящер удерживал безопасную высоту, с явным интересом наблюдая за происходящим. Пыхтя от натуги, рыцарь все реже вскидывал меч, напоминая сломанный ветряк.
Я вскрикнула вместе с рыцарем, когда дракон неожиданно резко спикировал к земле. Зависнув так низко, что при желании кончик поднятого клинка мог оцарапать ему брюхо, Джалу выпустил мощную струю огня…
И как ему удается настолько четко просчитывать расстояние? Огонь исчез в какой-то паре сантиметров от рыцарского носа, совершенно белого, большого и одинокого на лице, как айсберг в океане. Я сочувственно поморщилась — было слишком далеко, чтобы разглядеть, но сейчас у рыцаря наверняка адски слезятся глаза, тлеют брови и болезненно стягивает кожу лица. Кому, как не мне, помнить эти ощущения!
Рыцарь выпустил поводья, и конь, заливаясь испуганным ржанием, резво унес копыта прочь по песчаной дороге. Метров через сто благородное животное остановилось, неуверенно топчась на месте — окончательно не решаясь ни покинуть хозяина, ни возвращаться к замку с его страшными обитателями.
Рыцарь сделал несколько шагов назад. Забрало его почернело, от подпаленных бровей поднимался дымок. Вид у рыцаря был такой, будто он вот-вот плюнет на все благородные замыслы и припустит вслед за своим скакуном.
Впрочем, если в голове бедолаги и мелькнула подобная мысль, отпускать его дракон не собирался. Не закрывая пасть, похожую на жерло разбуженного вулкана, он парил над рыцарем, все выпуская и выпуская столбы пламени, пока не заключил свою добычу в огненный круг. Жадные оранжевые языки слизывали с земли жухлую траву и густо чадили дымом.
Я беспокойно заерзала на месте. Не хочет же Джалу в самом деле убить этого забавного дядьку? Вдруг драконы во время боя впадают в неистовство и утрачивают способность трезво соображать?
Но опасения мои были напрасны, потому что дальше случилось нечто совершенно невообразимое.
Из последних сил родственник Шалтая-Болтая раскрутил над головой меч. Даже на вид тот был очень тяжелым, но рыцарю, чье лицо потемнело от прилившей крови, какими-то нечеловеческими усилиями удавалось удерживать его в воздухе. Я не уследила, когда рука в латной перчатке выпустила рукоять меча. С тихим «дзеньк!» тот столкнулся со лбом крылатого ящера, затем сверкнул на солнце отполированным боком и шлепнулся в траву.
На несколько секунд над полем битвы повисла гробовая тишина, прерываемая лишь потрескиванием пламени, начавшего понемногу спадать. Дракон с круглыми, как плошки, глазами взирал на рыцаря, изредка, будто забыв, что это вообще нужно, помахивая крыльями. Тот, в свою очередь, таращился на дракона. Судя по бледному до синевы лицу, рыцарь мысленно прощался с жизнью.
Эпохальная встреча драконьего лба с мечом не принесла ящеру ни малейшего вреда, но ввела в состояние глубокого ступора.
Я громко покашляла, стараясь привести Джалу в чувство. Дракон моргнул и издал оглушительный рев, в котором звучала целая гамма чувств — гнев, обида, недоумение… Взмахнув крыльями, он взвился высоко в небо и… исчез.
Я задрала голову, щурясь от яркого солнца, пошарила глазами по небу. Дракона нигде не было.
— Ромуальдо!!! — От дикого вопля, потрясшего замок до самого основания, я чуть не вывалилась из окна.
Навстречу рыцарю, роняя туфли и путаясь в пышных изгвазданных юбках, неслась принцесса.
Рыцарь сорвал с головы шлем, обнажив совершенно лысый, сверкающий на солнце череп, окончательно укрепивший мои подозрения насчет его родства с кэрролловским персонажем. Бросив железку на землю, он растопырил руки и с раскатистым:
— Аурелия!!! — бросился навстречу принцессе.
Бежали они бесконечно долго, оглашая окрестности душераздирающими криками:
— Ромуальдо!
— Аурелия!
— Ромуальдо!
— Аурелия!
От умиления я прослезилась. Захлюпала носом, бормоча нечто вроде: «Вот она, любовь животворящая, что делает!» Нащупав поблизости какую-то тонкую, пахнущую дымом ткань, громко высморкалась. Это оказался рукав рубашки.
Краем сознания я отметила, что дракон на удивление быстро успел переодеться и добраться сюда. Дело явно пахло магией, но я решила отложить обличение лживого ящера до лучших времен.
Невозмутимо закатав рукав, Джалу спросил:
— Ну, как я тебе?
— Круто! — честно ответила я. — И в конце ты так правдоподобно изобразил удивление…
Дракон поскреб всклокоченный затылок.
— Вообще-то я и правда не ожидал такого нападения. Прыткий оказался, зараза.
Залихватским свистом рыцарь подозвал коня. Тот, вначале робко, затем смелее, с веселым ржанием приблизился к хозяину, не чувствуя больше никакой угрозы.
Мы наблюдали, как рыцарь усаживает даму сердца в седло — принцесса сияла, как новенькая монета, раскрасневшись от счастья и даже как-то похорошев.
— Вот не понимаю я этих женщин! — сказала я с чувством. — Променять меня — умного, интеллигентного, красивого…
Дракон сдавленно хрюкнул, за что заработал мой строгий взгляд.
— Да, так вот… красивого, значит, рыцаря — на какого-то лысого дядьку!
Теперь принцесса пыталась втянуть рыцаря в седло, тот соскальзывал и падал.
— Загадочные они, эти женщины! — подвела я итог.
Джалу покивал в молчаливом согласии.
Принцессе удалось-таки втащить своего незадачливого спасителя на коня, и, не оглядываясь, они потрусили в сторону леса.
Со спины они выглядели еще комичнее: растрепанная принцесса в ворохе изорванных кружев и воланов, цепляющаяся за бочкообразный торс своего рыцаря, стучащего тонкими ножками по конским бокам. Эпический образ завершала потная лысина, сияющая так ослепительно, что с успехом могла бы сойти за береговой маяк.
Мы с Джалу переглянулись. Он молча сверкал на меня желтыми глазищами, улыбаясь уголком рта. Не сдержавшись, я тихонько прыснула. Дракон в ответ радостно осклабился, а через секунду мы уже хохотали, как два ненормальных, ухватившись за сведенные судорогой животы. И от нашего хохота конь, прогибающийся под тяжестью рыцаря и принцессы, припустил еще быстрее.
Отдышавшись, я вытерла слезящиеся от смеха глаза и замерла, почувствовав на себе тяжелый взгляд.
Сердце забилось, как пичужка в силках. Срывающимся на писк голосом я спросила:
— Ты ведь сейчас думаешь, как бы поскорее вернуть меня домой?
Джалу вздохнул, глубоко и тяжело, как врач, которому предстоит серьезный разговор со смертельно больным пациентом. Сказал негромко:
— Нет, Лис. Я думаю, что мне теперь с тобой делать…

* * *

— Что значит «не можешь вернуть»?! — Забравшись с ногами в мягкое кресло, я прожигала дракона взглядом.
Джалу, сидящий напротив, морщился от моих слов, как от зубной боли. Дергал из всклокоченной шевелюры светлые волоски и зачем-то рвал их, напоминая о старом добром Хоттабыче, правда, никакого «трахтибидох» и чуда за этим не следовало.
Дракон не захотел продолжать разговор в кухне и привел меня сюда, в эту странную комнату, где не было ни одного окна, а скудное освещение давал большой камин с мелодично потрескивающими дровами. Мне не было особого дела до убранства комнаты, и все же я отметила несколько высоких книжных стеллажей — все книги в толстых кожаных переплетах, некоторые с золотым или серебряным тиснением. В центре комнаты друг напротив друга стояло два резных кресла черного дерева с богатой темно-зеленой бархатной обивкой, между ними — круглый столик на низких ножках.
За несколько проведенных в замке дней я успела свыкнуться с неярким освещением и теперь без труда могла рассмотреть, что крышка стола выложена изумительной мозаикой — нечто вроде старинной карты мира, с обозначением полюсов, материков, морей и океанов. Выложенные разноцветными осколками рисунки сопровождались незнакомыми вычурными письменами.
Все это я наблюдала краем глаза, не заостряя внимания. Сейчас меня заботил другой, куда более важный вопрос.
— Вот, значит, чего стоит слово дракона… — Мой голос дрожал от подступающих рыданий. — Мошенник!.. Чешуйчатый враль!
Я замолчала, но лишь для того, чтобы глотнуть воздуха и продолжить обличительную речь. Меня душили обида и гнев, сметавшие остатки здравомыслия. — И как долго ты намеревался это скрывать? — Дракон странно блеснул глазами, и я осеклась. — Хотя позволь угадать… Ты и не собирался возвращать меня домой, так ведь? Решил продать меня в рабство этой адской ведьме! Знаешь, что с тобой сделали бы в нашем мире за торговлю детьми?!
— Лис… — В голосе Джалу звучали усталость и безнадежность. — Я ведь сразу сказал, что из моего замка ты не вернешься домой.
— Но ты обещал!
Джалу пожал плечами. Теперь лицо его походило на безразличную восковую маску.
— Ты вынудил меня. Я всего лишь озвучил то, что ты хотел услышать.
— Неправда! — выкрикнула я. — Ты солгал!
— Один замок — одно окно! — резко сказал Джалу. — Одно окно — один полет!
Я закусила губу, «мантра» была до боли знакомой.
— Окно перемещения — это как… — дракон беззвучно пошевелил губами, ища подходящие слова, — как падение угасшей звезды. Такое чудо не случится с ней дважды.
— Так, значит, все-таки чудо? — переспросила я, постаравшись вложить в голос как можно больше яда. — Зазу рассказал мне про вашу магию. Я знаю, что она существует!
— Замковой слишком много болтает… — процедил Джалу.
— И мне известно, как сильно ты ее не любишь! — Я уже не могла остановиться, хотя подсознание давно било в тревожные барабаны. — Может, ты просто боишься до чертиков? О, какой храбрый дракон, бегающий от собственного хвоста!
Обрати я внимание в тот момент на его лицо — мертвенно-бледное, заостренное от ярости, — я бы, возможно, ведомая инстинктом самосохранения, прикусила язык, но я не видела ничего, потому что гнев плотной красной пеленой застилал глаза.
— Ты трус, дракон! Бесчестный трус и обманщик! Было ли хоть что-то из твоих слов правдой?!
— Было.
Поперхнувшись воздухом, я сомкнула челюсти так резко, что прикусила язык. Во рту появился металлический привкус.
Его голос, тихий и хриплый, как у простуженного человека, прозвучал в самое ухо:
— Я не врал, когда говорил, что могу с легкостью убить тебя.
Медленно подняв глаза, я скользнула взглядом по жесткому подбородку, сжатым в тонкую полоску губам… Встретилась с глазами. Они были темными и тусклыми, как старый янтарь, с узкими вертикальными зрачками, рассекающими радужку пополам. Эти глаза не принадлежали человеку, и то, что я в них прочла, заставило тело окаменеть.
— Ты забываешь, с кем говоришь, дитя… — Голос Джалу походил на шипение, и теперь разум вел со мной недобрую игру: мне казалось, что между оскаленных клыков я вижу мелькание раздвоенного языка. — Так я напомню. Перед тобой дракон! Ящер, рептилия, змей — называй как угодно! У меня нет ничего общего с человеческими отродьями!
Джалу бросал слова мне в лицо, как ругательства. Судорожно обхватив плечи руками, я вжималась в кресло все сильнее, корчась, будто каждое слово было ядовитым плевком.
— Ты говоришь, что я бесчестен? Что я не умею держать слово? — Холодные, как ледышки, пальцы грубо схватили мой подбородок, дернули вверх. — Ну, так я расскажу тебе, что такое драконья честь! Драконы не живут по людским законам и нормам морали. Нам плевать на то, что вы считаете правильным. Мы вольны давать и забирать свое слово в зависимости от того, что нам выгодней. Ты все понял… лисенок?
От его последнего, почти нежного, «лисенок» меня пробрал нестерпимый холод, будто тысячи ледяных игл пронзили тело.
Я закивала так усердно, что лязгнули зубы.
Некоторое время Джалу бесстрастно созерцал мое лицо, словно наслаждаясь произведенным эффектом, затем, к моему неописуемому облегчению, отошел и опустился в кресло напротив. Я потерла саднящий подбородок. Дракон сидел, отвернув лицо к огню.
— Ты теперь… убьешь меня? — тихо спросила я. Голос предательски дрожал.
Джалу вздрогнул. Посмотрел на меня удивленно. Это лицо, с наивно вздернутыми светлыми бровями и немым вопросом в глазах, так не походило на увиденное совсем недавно, что мне стало еще страшнее.
— Я не должен был срываться, — пробормотал Джалу. — Прости. И не бойся меня… пожалуйста.
Не бояться? Я с трудом подавила нервный смешок.
Закрыв лицо руками, Джалу сгорбился в своем кресле. Теперь он казался беззащитным и слабым — совсем как человек.
Я замерла, не зная, как реагировать на все это. Может быть, я схожу с ума? Или безумны мы оба?
— Я давно не убиваю людей. — Джалу смотрел на меня сквозь тонкие бледные пальцы. — Их смерть больше не приносит облегчения. Можешь не бояться, старый дракон не тронет тебя… Послушай… я ведь просто хочу покоя. Хочу одиночества и тишины. Разве я многого прошу? Разве у меня нет права хотя бы на это? Или я недостаточно вытерпел?.. Зачем ты продолжаешь испытывать меня?
Я не была уверена, что Джалу разговаривает все еще со мной. С каждым словом я понимала все меньше, да и сам дракон смотрел куда-то сквозь меня, так, словно видел перед глазами другого собеседника.
Но почему-то… сердце успокоилось, перестало отстукивать бешеную чечетку. Я ощущала… нутром, или чакрами, или каким-нибудь шестым чувством, да бог его разберет! Я знала, что он не врет. Джалу не станет убивать меня. Выбросит, как наскучившую игрушку, вышвырнет из замка вон, будто старого пса, оставив на произвол судьбы — да, скорее всего. Но убивать не станет. И от этой мысли было хоть чуточку, но легче.
Еще с минуту Джалу наслаждался монологом, глядя в невидимую точку, и бормотал что-то совсем уж невнятное себе под нос.
Самообладание постепенно возвращалось. И теперь я ерзала в кресле, с трудом подавляя желание запустить во фрустрирующего дракона чем-нибудь потяжелее.
Разум одержал верх, поэтому я ограничилась деликатным покашливанием.
Джалу мигнул, с трудом, как последний пропойца, фокусируя на мне взгляд. Сделав это, он вздрогнул, будто от электрического разряда, — я как раз пыталась достать языком кончик носа. Между прочим, у меня почти получилось.
— Ладно! — Джалу исторг из груди такой душераздирающий вздох, что мне захотелось погладить его по растрепанной макушке и дать конфету. — Признаюсь, мысль о том, что ты останешься в замке, приводит меня в ужас.
Я тихонько фыркнула, хотела было сообщить, что наши чувства взаимны и его противная чешуйчатая морда вызывает во мне энтузиазма не больше, чем дохлая крыса, но вовремя прикусила язык. Не хватало еще раздраконить. Раздраконить дракона… Ха-ха, знатный каламбур.
— Я мог бы выгнать тебя вон… — Джалу прикрыл глаза и откинулся в кресле, грызя ноготь.
— Брось каку! — сурово сказала я.
— Что? — Дракон непонимающе захлопал глазами.
— Ногти не грызи! — снисходительно, как слегка дебильному, но все еще любимому брату, объяснила я.
Могу поклясться, он покраснел! Хотя, возможно, это каминный огонь окрасил бледные щеки в нежный розовый цвет.
— Между прочим, сейчас решается твоя судьба! — с легкой обидой в голосе одернул меня Джалу.
— Ты ведь уже все решил, разве нет?
Внезапно я почувствовала страшную усталость. Столько переживаний, нервов… разочарований… страха… И все это за каких-то несколько дней. Свернувшись в кресле калачиком, я уткнулась лицом в колени. От джинсов тянуло дымом, запахами кухни, плесенью и еще чем-то затхлым из коридоров замка. Я морщилась, задерживала дыхание, но так было гораздо теплее и уютнее. Сейчас бы поспать… Лучше, конечно, Дома, в родной кровати с пуховым одеялом, но можно и тут…
— Да, решил.
Беззвучно поднявшись, дракон заходил по комнате. Мерный звук его шагов действовал умиротворяюще.
— Если я тебя выгоню, ты вернешься, будешь обивать пороги моего замка, выть в унисон с волками и наконец трагично умрешь прямо у ворот.
— И буду пахнуть! — откликнулась я, принялась тереться щекой о шершавую ткань джинсов, чтобы не заснуть.
— И будешь пахнуть, — согласился дракон. — Если продам караванщикам в рабство… Хм… А это идея!
Сонливость разом слетела, я вскинула голову, чувствуя, как удлиняются уши в попытке разобрать неясное бормотание дракона.
— Какое еще рабство?! Я буду жаловаться!
— Кому? — искренне заинтересовался Джалу.
— В общество защиты детей и животных… — неуверенно предположила я.
— Ааа… — протянул дракон. — Ну, это серьезно. Тогда вариант с работорговлей отпадает.
Я с шумом вытолкнула воздух, чувствуя, как разжимает цепкие пальцы напряжение, скрутившее шею и плечи.
Дракон присел на корточки перед камином, грея руки.
— Что ж… тогда придется выполнить обещание. Не то чтобы я этого очень хотел…
Я подалась вперед, сердце билось, как бесноватое, и как только ребра выдерживают…
— Правда? — Пересохшим губам не помешал бы глоток воды, но сейчас мне было плевать на такие мелочи. — А как же… один замок — одно окно?
Усмехнувшись уголком рта, Джалу прищурил глаза, враз утратив всякое сходство с холоднокровным и отчетливо напоминая старого, битого жизнью, а потому очень хитрого лиса.
— Не думаешь же ты, в самом деле, что я — единственный дракон в этом мире?

ГЛАВА 6
ПОСИДЕЛКИ У КАМИНА

Гул шагов отдается от каменных стен, всякий раз заставляя болезненно морщиться, как от грохота боевых барабанов Тальзара. Я иду очень медленно, страшась неосторожным движением растревожить злобных химер, затаившихся в моей голове и норовящих то стаей гарпий наброситься на воспаленный мозг, то пуститься диким табуном, бьющим копытами изнутри прямо по черепу.
Такая боль обычна после использования мысленной речи, но все же я с трудом сдерживаюсь, чтобы не заорать на весь замок благим матом. Лис спит, и слава Богу-Дракону! Ибо для этого беспокойного мальчишки, норовящего везде сунуть свой любопытный нос, сон, пожалуй, самое удачное состояние. По крайней мере, сейчас, когда это несчастье тихо посапывает в моем кабинете, я даже готов смириться с мыслью, что еще некоторое время его придется терпеть в стенах замка.
Медленно поднимаюсь по лестнице, хватаясь руками за влажные стены, перед глазами все плывет. Я знаю, что мне поможет — свежий воздух, ветер под крыло, шелест ночного моря…
Выхожу на широкую каменную площадку, очерченную идеальным полукругом.
Застываю на краю, раскинув руки. Ветер задувает под рубашку, безжалостно рвет волосы… Но мне сейчас и не нужна жалость — стихии все равно, и я люблю ее за эту честность.
Почувствовав прилив сил, быстро раздеваюсь, небрежно бросаю скомканную одежду на лестницу. Некоторое время держусь на краю, чувствуя, как ступни неумолимо соскальзывают вниз. Черные волны разбиваются о камни, лижут зазубренные уступы. Две лунные дорожки то рассыпаются, словно жемчуг, то соединяются вновь.
Ноги соскальзывают, и я падаю в пустоту. Смогу ли когда-нибудь избавиться от страха, что всякий раз сжимает ледяной клешней сердце на первых секундах падения — еще не полета — и шепчет в ухо обветренными губами: «Не сможешь… а вдруг на этот раз не сможешь?..»
Может быть, однажды, когда я окончательно перестану быть человеком, страх уйдет.
Знакомая боль выкручивает плечи. Первыми всегда вырастают крылья.
Короткий болезненный взмах… я кричу человеческой глоткой, но громкий надсадный рев исходит уже из драконьей пасти.
Небо… низкое, плотное и густое, как колдовское варево, стремительно приближается, и я рыбой ныряю во влажные облака.
Пикирую вниз, парю над морем. Так хочется почувствовать прохладу морских брызг, и я спускаюсь низко-низко, замирая в опасной близости от черной жадной воды… Цепляю когтями кромку волны и снова взмываю вверх.
Так хорошо… так свободно…
Разве может сравниться слабая человеческая оболочка с этим вместилищем силы? Две пары легких, два сердца, в безумном порыве гоняющих по венам не кровь — лаву!
Парю над волнами, влекомый порывами ветра, лишь изредка делая ленивые взмахи.
Разум окончательно прояснился. Теперь можно все обдумать.
Мысленная связь с Раг О Наром была мучительной, но, к счастью, недолгой. Слишком много воды утекло со дня последней встречи, и не о чем больше поговорить двум верным боевым друзьям… Хотя стоит ли называть другом дракона лишь потому, что сражались когда-то крылом к крылу да оба выжили — одни из немногих — во время битвы Крыла и Посоха…
Отчетливо вспомнилось его тихое насмешливое: «Очеловечился, Джа Лу?» И свое бессильное рычание…
Тебе бы родиться гремучей змеей, О Нар! Но за тобой должок, и ты это помнишь.
Ухмыляюсь, насколько это возможно драконьей пастью, вспомнив испуганные глаза Лиса и его робкое:
— А он меня точно не съест?
— Точно. Он любит откормленных, а твои кости того и гляди поперек горла встанут.
Забавный мальчишка, кажется, это его действительно успокоило.
Помнится, Лис спросил, почему я не могу отнести его сам (он согласен, даже если в когтях!) — до замка Раг О Нара всего-то пару дней лёту. Я не ответил, потому как это не дело всякой любопытной мелюзги, а еще потому, что неприятно вспоминать, что какая-то дюжина километров от замка — мой предел.
Замок держит меня на цепи, как строгий псарь. Мой дом… хотел бы сказать «моя крепость», но увы, тюрьма…
А еще меня терзают смутные сомнения: до прибытия следующего каравана как минимум три дюжины дней… Так останется ли хоть камень от моего замка, если я позволю на целый месяц поселиться в нем этому маленькому чудовищу?

* * *

— Джалуу-у…
Дракон сидел в кресле, вытянув к камину ноги.
В руках он держал толстенную книгу в кожаном переплете, которую читал с нарочитым вниманием, закусив губу и хмуря светлые брови.
Я слонялась по комнате, как бедный родственник, не зная, куда себя приткнуть.
Некоторое время меня крайне занимали стеллажи с книгами, но, пролистав несколько пыльных фолиантов с непонятными рукописными текстами, я утратила всяческий интерес — что толку от книг, в которых невозможно прочесть ни строчки?
Теперь я наматывала круги вокруг невозмутимого дракона и тянула въедливым, как комариный писк, голоском:
— Джалуу… Ну Джалуу-у…
Дракон захлопнул книгу с такой силой, что в воздух взвилось пыльное облачко.
— Саламандрр-ра… Лис… Что?!
— Мне скучно! — призналась я.
Прошло три дня с тех пор, как Джалу пообещал с первым караваном отправить меня в замок своего друга. За это время я успела вдоль и поперек облазить все доступные уголки замка — увы, таковых было до неприличия мало: несколько помещений, заваленных бесполезным хламом, оружейная, кухня, спальня принцессы и эта комнатка с камином, которую дракон почти не покидал. Остальные были наглухо заперты, а умение открывать шпилькой любые замки в краткий список моих талантов пока еще не входило…
И что обиднее всего, я точно знала: именно за этими запертыми дверями и скрываются самые настоящие, самые тайные тайны! К примеру, я бы не отказалась побывать в легендарной драконьей сокровищнице… поваляться на горе золота, примерить парочку корон и древних украшений — все исключительно в научных целях! Или раскрыть какой-нибудь страшный заговор против… ну, допустим, человечества. Или обнаружить манускрипт с жутким древним пророчеством…
В конце концов, я ведь пленница драконьего замка! Должно же со мной приключиться хоть что-нибудь интересное!
…Вместо этого я изнывала от адской скуки.
Несколько раз я попыталась докричаться до Зазу, шатаясь по коридорам и горланя как ненормальная, но хвостатый бесенок меня упорно игнорировал.
И хотя Джалу сложно было назвать самым отзывчивым существом во Вселенной, сейчас я собиралась вытрясти из него как минимум душу, как максимум — заветную связку ключей.
Глянув на меня с видом святого мученика, Джалу потер виски.
— Так займись чем-нибудь! — посоветовал он. — Выйди, прогуляйся, покидай в чаек камнями, уничтожь все мои съестные припасы… Поройся в вещах принцессы, в конце концов! Все равно мне ее хлам не нужен.
Я насупилась, чувствуя, как уши начинают предательски пылать. Следит он за мной, что ли? Вон как четко расписал ежедневный «моцион»…
К слову, в комнате принцессы ничего интересного больше не обнаружилось. Все та же куча безвкусных тряпок и косметики. Так что я ограничилась лишь изъятием одной баночки с пахучей розовой смесью — на память и жуткой вышивки с рыцарем и драконом — потому что смешная и можно использовать в качестве носового платка.
Выудив из соседнего кресла круглую зеленую подушку с кисточками, я села рядом с драконом. От камина шел жар, приятно пощипывающий кожу.
Дракон, издав удовлетворенный вздох, открыл книгу, снова собираясь погрузиться в чтение. Но от меня не так-то просто было отделаться.
— Джалу, а сколько тебе лет?
Дракон вздрогнул, опустил книгу на колени. Взгляд его, направленный в огонь, затуманился.
— Столько не живут. — Он посмотрел на меня и неожиданно тепло улыбнулся. — Зачем тебе знать?
Я пожала плечами. Хотела было погрызть ноготь, но вовремя вспомнила, что не так давно поучала из-за этого Джалу.
— Интересно. А вдруг драконы бессмертны? Вдруг ты знаешь секрет какого-нибудь эликсира вечной молодости? Я бы попросил глоточек. Малююсенький такой…
Джалу фыркнул, привычным жестом растрепал огненные в свете камина волосы.
— Ну и фантазия у тебя, Лис! Конечно, мы смертны. В мире не существует безвременных вещей, кроме разве что Бога-Дракона и самого времени. Просто срок нашей жизни чуть дольше, чем у людей…
— «Чуть дольше» — это на сколько? — оживилась я. — И кто такой Бог-Дракон?
Широко распахнув глаза, Джалу резко подался ко мне.
— Саламандра, Лис, что с твоим носом?!
— Что? Где? — Всполошившись, я схватилась за нос, на ощупь с ним все было в порядке. — А что с ним?!
— Он растет… — сдавленно произнес дракон, не переставая таращить на меня полные ужаса глаза.
— А? Зачем? Почему?! — Я снова схватилась за многострадальную часть своего лица, мне показалось, что он и правда значительно увеличился. В ужасе я заскулила и стала разминать нос пальцами, стараясь вернуть прежнее состояние. Это магия! Точно! Я знала, что стены этого замка пропитаны злом!
— Думаю, это из-за чрезмерного любопытства, — сказал Джалу с профессорским видом.
Да он же попросту издевается!
На несколько секунд в комнате повисла гробовая тишина. Одарив дракона уничтожающим взглядом, я отвернулась к огню. Мерзкая ящерица. Я, между прочим, действительно испугалась!
— Кстати, в этом месяце Перепончатого крыла, и даже в этот самый день я появился на свет… — сообщил моему затылку Джалу.
Обернувшись, я недоверчиво посмотрела на дракона. По его лицу блуждали странные тени, словно он с головой погрузился в далекие воспоминания.
— Так у тебя сегодня день рождения? Что же ты молчал?
— Ну да, — дракон чуть выгнул бровь, — а что в этом такого?
— В этот день тебе полагается торт, подарки, можно не делать уроки и не убирать в комнате, — как маленькому, на пальцах, начала объяснять я. — А еще все друзья по очереди дергают тебя за уши.
— За уши? — округлил глаза дракон. — Зачем?
Я пожала плечами.
— Так уж положено.
— Странная традиция. И долго дергают? — Дракон смотрел на меня с видом ученого, выведывающего обычаи инопланетной враждебной цивилизации.
— По числу лет. Мне в прошлый раз шестнадцать тянули, в четыре руки! Сволочи зловредные… А тебе, кстати, сколько стукнуло?
Джалу поднял глаза к потолку, беззвучно пошевелил губами.
— Это получается… мм… хмм… тысяча сто тридцать два раза?
Я потрясенно присвистнула.
— Нет уж! — отрезал дракон. — Я на такое не подписываюсь!
— Ладно, — сегодня я была на удивление сговорчива, — тогда…
Эх, была не была… Иногда с вещами, даже столь милыми сердцу, приходится расставаться…
Пошарив в карманах, я извлекла на свет комок измятой ткани. Развернув, разгладила на коленях.
Чудесная все же вышивка. Тут тебе и пучеглазый дракон, смахивающий на кузнечика-мутанта, и рыцарь с бензопилой вместо меча, и удивительный пятиногий конь…
— Вот, — я протянула платок дракону.
Тот осторожно, словно я была прокаженной, подцепил белую ткань кончиками пальцев. Брезгливо повертел перед носом.
— Это подарок, — гордо ответила я, завидев в драконьих глазах немой вопрос.
Джалу еще некоторое время полюбовался «произведением искусства», затем сунул обратно мне в руки.
— Я уж лучше без подарков, по старинке.
Не особо расстроенная отказом (в конце концов, что рептилии могут смыслить в прекрасном?), я с любопытством уточнила:
— По старинке?
— Да. Ежегодно, в день своего появления на свет, дракон обязан доказывать, что достоин продолжать существование. С раннего утра и до поздней ночи соплеменники преследуют его, пытаясь убить. Разумеется, это просто ритуал. Смертельной опасности нет, а вот тяжелые раны и даже увечья обеспечены.
Я недоверчиво хмыкнула:
— Снова шутишь?
Дракон промолчал. Вперив взгляд в огонь, он усмехнулся, и от этой усмешки вдоль позвоночника забегали ледяные сороконожки.
Мы помолчали, наблюдая за языками пламени, облизывающими аккуратные поленца. Те жалобно потрескивали, изредка взрываясь снопами искр.
— Джалу… — робко позвала я.
Дракон, сонно щурясь, отозвался маловразумительным бормотанием.
— Я ведь ничего не знаю о вашем мире. А вдруг по пути со мной что-нибудь случится? Я даже не смогу попросить о помощи, не зная вашего языка!
Подавив зевок, Джалу вяло ответил:
— Все будет хорошо, лисенок…
Я вздрогнула. Это его снисходительное обращение раздражало и в то же время странно нравилось.
На секунду захотелось, чтобы тяжелая, теплая драконья ладонь опустилась на макушку и взъерошила волосы… Я ущипнула себя, прогоняя навязчивое желание.
— Может будет, а может и нет! — упрямо сказала я. — Ты ведь можешь научить меня вашему языку? Зазу сказал, что в вашем мире есть общий язык, ардосский, если не ошибаюсь. И что он достаточно прост, даже для меня.
— Я знал, что вы споетесь с этим мелким пакостником… — вздохнул дракон. — Так уж и быть. Ардосский действительно не особенно сложен. Но учти: обучаться будешь сам! В твоем распоряжении вся моя библиотека.
Я подпрыгнула от нетерпения.
— А как в нее попасть?
Уткнувшись в книгу, Джалу небрежно махнул рукой.
— Завтра проведу тебя. Кстати, послушным детям давно пора спать. Уже поздно. И не спрашивай, откуда я об этом знаю — просто чувствую время.
На пару минут комната погрузилась в томительную тишину.
— А… — начала было я.
— Раздери меня горгулья! — взвился дракон. — Ну что еще, неугомонное ты создание?!
— А что ты читаешь?
Джалу несколько раз вдохнул полной грудью, выдохнул, пуская из ноздрей струйки дыма. Забавное, кстати, зрелище — помню, в школе так делали мальчишки, затягиваясь сигаретами и выпуская дым носом.
— «Тальзарская инквизиция. Мемуары с пыточного стола». Зачитать пару страниц? Тут и картинки есть.
— Обойдусь! — буркнула я.
— Ну и зря. Между прочим, очень достойное произведение… И хватит смотреть на меня так, будто я сжег твой дом и съел любимую бабушку! С меня вся чешуя слезет от твоих взглядов! Ради Бога-Дракона, задавай уже все вопросы разом и иди спать!
Виновато шмыгнув носом, я подсела ближе к Джалу. Чувствуя себя надоедливым домашним питомцем, заглянула дракону в глаза:
— Расскажи мне о вашем мире… Таинственные земли, острова с пиратскими сокровищами, зловещая магия, Темный Властелин, насылающий армии нежити на мирных жителей… Ууу! — Я раздула щеки и сделала большие глаза. — Жутко интересно!
— Не понимаю, о чем ты, — нахмурился дракон, — но если тебе действительно интересно узнать о странах и обычаях Мабдата, я расскажу. Возвращайся в кресло и придвинься ближе к столу.
Обрадованная его неожиданной сговорчивостью, я подчинилась.
— В свое время этот столик украшал спальные покои Ромух Алла, царя некогда великой Ардосской империи, — сказал Джалу таким тоном, будто я была, по меньшей мере, слабоумной, если до сих пор не знала ничего об этом самом Ромух Алла. — И выполнен был гениальным скульптором Даккатом Тада из раковин редчайших озерных моллюсков соухо. Как видишь, мозаика отражает карту нашего мира, чье название звучит в оригинале как Маб Осса Дуат, в просторечии — Мабдат, и с древнекаррского переводится как Хребет Дракона, хотя мало кто из смертных помнит об этом…
Джалу с нежностью погладил крышку стола, я же с возрастающим любопытством рассматривала мозаичную карту. По правде сказать, я ничего не смыслила в искусстве, но не могла не отметить изящность рисунка и то, с какой ювелирной точностью подогнаны друг к другу разноцветные кусочки раковин, отливающие золотом на суше и нежной лазурью на водных просторах.
— Мир Мабдата делится на три основных материка, дрейфующих в водах Мирового океана, их принято называть «землями»: земля Аббаурта — на юго-востоке, земля Гаррадуарта на юго-западе и снежный Ользар — на севере. Некоторые из народов полагают, что эти континенты — три великих каменных голема, сыновья Создателя, сброшенные им в приступе гнева с небес. И лишь драконы знают, что материки Мабдата отражают тело Великого Бога-Дракона: скалистый и опасный для чужеземцев Аббаурт — его хвост, плодородный Гаррадуарт — туловище, а вечно ледяной Ользар — голова. Два небесных светила, Амрут и Годар — его всевидящие очи… Ты еще не устал?
— Готов слушать тебя часами! — подобострастно отозвалась я.
Мне и правда было безумно интересно. Помню, еще в школе историю Древнего мира с его мифами и тайнами, покрытыми мраком тысячелетий, я считала едва ли не единственным предметом, достойным внимания.
— Мой замок расположен на полуострове Гладар. — Джалу царапнул ногтем миниатюрную зеленую чешуйку на мозаике. — Как видишь, это территория Гаррадуарта, самого благодатного и обширного из материков. Полуостров официально относится к государству Акмал — не слишком сильная в плане военной мощи страна, но с отличными торговыми путями, что делает ее процветающей. Люди здесь к чужеземцам относятся дружелюбно, могут без страха дать ночлег и еду страннику, разумеется, не по доброте душевной, а за полновесные оруны.
Я смотрела на руки Джалу, блуждавшие по карте, ласково поглаживающие каждый выступающий бугорок. У него были очень тонкие, длинные и беспокойные, как у музыканта, пальцы, с ровными овалами ногтей. Подпиливает он их, что ли? Я тихонько фыркнула.
— Но не уверен, что тебе стоит заострять внимание на Акмале. Караван, с которым ты отбудешь, не задержится в этой стране и пары суток. Для того чтобы попасть в замок Раг О Нара, придется пересечь границу великой империи Тальзар.
Деликатно прикрыв рот ладонью, я подавила зевок. Нет, мне все еще было интересно (в конце концов, когда еще выпадет возможность послушать рассказ об ином мире из уст дракона?), просто в комнате было очень тепло и душно. А вообще, я заметила, что Джалу был большим любителем пафосных речей — все-то у него было великим: и големы, и Бог-Дракон, и вот теперь этот Тальзар… Правда, вставлять свои снобистские замечания я не спешила, справедливо полагая, что гордый дракон терпеть подобного не станет.
— Да… Тальзарская империя… — повторил Джалу, кривя рот, словно ему предстояло отобедать тарелкой жирных тараканов. — Я не зря назвал ее великой, Лис. Более пятисот лет назад именно под ее знаменами вновь объединились десятки разрозненных стран, некогда входивших в состав единой Ардосской империи. Фактически Тальзар стал ее наследником…
Судя по прищуренным потемневшим глазам дракона, с Тальзарской империей у него были свои счеты. Интересно, что мог не поделить дракон с целой империей?! Как-то слабо мне представлялся затворник Джалу, узурпирующий императорский трон. А может, он совершил разбойничий набег на государственную казну? С него станется…
— Объединение земель было кровавым и долгим действом, но в конце концов кнутом и пряником Гуар Тальрух Первый, тогда еще просто маршал, добился своего и сел на имперский престол. С тех пор в Тальзаре правит династия Гуаров…
Я чувствовала, что начинаю путаться в бесконечных зубодробительных именах, фамилиях и названиях, но все же самоотверженно попыталась вникнуть в происходящее:
— Ты говорил, что этот, как его… Тальзар возник на месте Ардосской империи. У нее такое же название, как у вашего общего языка, я ничего не путаю?
— Да. Ардосская империя существовала долгие тысячелетия и в свое золотое время вмещала едва ли не половину земель Гаррадуарта, поэтому редкий народ не знает ардосского, Зто значительно облегчает жизнь торговцам и путешественникам.
— А как вышло, что такая большая империя развалилась?
Джалу дернул себя за мочку уха. Пожав плечами, сказал:
— Кровосмесительные браки, вырождение нации, алчность, разврат, гниение фундамента власти… Ничто не вечно, Лис, и если корни могучего дерева поражены насекомыми, рано или поздно оно рухнет.
Я понятливо закивала. Нечто подобное в свое время случилось с Римской империей.
Но как же тогда этому… который Первый, удалось единить развалившееся государство?
— Магия… — тихо сказал Джалу, и от его голоса у меня на затылке зашевелились волосы.
Откинувшись в кресле и скрестив на груди руки, дракон рыл глаза, давая возможность тайком любоваться подрагивающими светлыми ресницами.
— Тебе известно, что такое магия, Лис?
Я задумалась. Перед глазами пестрой толпой замелькали остроухие феечки, с нездоровым блеском в глазах размахивающие искрящимися волшебными палочками. Пару раз в суматохе засветилась злобная ведьма с бородавчатым носом и несколько шаманов пенсионного возраста.
Я не рискнула поделиться этими безумными образами с драконом, к тому же вопрос, судя по всему, был риторическим.
— Магия — всего лишь попытка смертных выйти за рамки своих физических возможностей, — просветил меня Джалу. — Иногда эти попытки удачны, иногда просто смешны. Чаще, как ты понимаешь, второе. Не знаю, как под земным небом, но в нашем мире магия никак не связана с чудесами. Да и кому нужно безобидное волшебство? — Дракон с горечью усмехнулся. — Цирковым актерам? Кукольникам? Нет… в этом мире магия неотделима от амбиций, алчности и жажды власти. Любой прыщавый юнец, обнаруживший, что может по пьяни слевитировать кружку с пивом, тут же мчится в Тальзарскую академию, мечтая о славе, женщинах и золоте… А после, не успеет и глазом моргнуть, оказывается в рядах инквизиции и проделывает все эти бескровные пытки с выкручиванием кишш-шок прямо в желудке…
С каждым словом Джалу говорил все медленнее, присвистывая, а в конце и вовсе сорвался на змеиное шипение, раздувая ноздри и глядя куда-то сквозь меня.
Так вот от кого Зазу нахватался такой странной манеры говорить…
Ощущая себя не в своей тарелке, я неловко заерзала в кресле.
— И как этот, который Первый, с помощью магии объединил страны? Запытал всех недовольных до смерти?
— Этого не понадобилось, — невозмутимо ответил дракон, и я с содроганием поняла, что он воспринял мои слова всерьез. — Некий Клаус Амвэл, пригретый в то время под крылом тальзарского маршала, обладал куда более мощной силой. Если не ошибаюсь, в вашем языке есть слово «гипноз» — нечто вроде способности управлять чужим разумом. Здешние маги называют такую способность ментатой. Разумеется, даже Амвэлу было не по силам взять под ментату всех разумных существ во враждующих странах, но этого и не понадобилось. Достаточно было подчинить себе разумы их королей, министров обороны и лидеров инквизиций.
Я потрясла головой, чувствуя, как от переизбытка информации начинает закипать мозг.
— Таким образом, Тальрух Первый получил в свое распоряжение целый театр живых кукол. Как ты понимаешь, после этого объединение стран под флагом Тальзара было лишь делом времени.
— А что стало с тем магом?
Джалу недовольно поджал губы, будто я спросила о чем-то недозволенном, и с неохотой ответил:
— Клаус Амвэл возглавил Тальзарский Совет магов и, к слову, до сих пор не покинул этот пост.
— До сих пор? — Я вытаращила глаза. — Но ведь прошло уже… эмм… более полутысячи лет? Он не человек? Или здесь все так долго живут?
От чрезмерного энтузиазма я так подалась вперед, что чуть не грохнулась с кресла.
— Успокойся! — сказал Джалу, одарив меня взглядом строгого воспитателя, хорошо хоть не оттягал за уши и не поставил в угол. — Человек. И разумеется, нет, люди живут гораздо меньше. Но то обычные люди, а Клаус Амвэл — маг. И очень сильный, иначе как бы ему удалось столько лет главенствовать в Совете? Фактически сейчас именно Амвэл управляет империей. Нынешний император — просто пешка его руках. Оспорить власть способен лишь Великий инквизитор, но с ним Амвэл ведет отдельную игру… Хотя вполне возможно, что ситуация давно изменилась. До меня, знаешь ли, редко доходят сплетни и слухи из столицы…
— А что за Великий инквизитор? — сонно спросила я.
Голова вдруг сделалась тяжелой и горячей, как котел с кашей. Я расслабилась, позволяя дреме окутать меня мягкой паутиной. Голос дракона, приятный и низкий, убаюкивал…
— Инквизитор… Опасный человек. Впрочем, я лично не встречался с ним, так что не могу с уверенностью сказать, человек ли он вообще. Ходят слухи, что инквизитор нечто иное, как гуль — мертвое тело, с насильно плененной в нем душой, и что создатель его — сам Клаус Амвэл… Но в этом я не уверен, слишком обособленную и дерзкую политику он веет…
На зеленой лужайке танцевали дракончики. Много-много розовых дракончиков с трогательными желтыми животиками кружили по лужайке, изображая что-то вроде «Танца белых лебедей». Лебедей они не напоминали даже отдаленно, да и лапки были слишком толстыми для такого изящного танца, но дракончики очень старались, помогали себе короткими крылышками, корча умильные рожицы. Я сидела напротив, жевала травинку и довольно хихикала…
— Эй, Лис… — кто-то потряс меня за плечо. Я обернулась, но никого не увидела.
Раздраженно дернула рукой — не мешай, мол, невидимка надоедливая, зрелищем наслаждаться!
— Эй, ты спишь, что ли? Глупый лисенок…
Чьи-то руки подняли меня, прижали к чему-то твердому и теплому. Я уткнулась носом в это «теплое», вдыхая странную, но приятную смесь запахов — дыма, травы, ванильной выпечки…
Дракончики исчезли. Остались только запахи, тепло и приятная слабость во всем теле…
И я окончательно провалилась в сон.

ГЛАВА 7
ОПАСНЫЙ ТРОФЕЙ

Проснувшись от пронизывающего холода, я обнаружила себя скорчившейся на полу в позе эмбриона. Вползла на кровать и долго грелась под ворохом одеял, вяло удивляясь, как мне вообще удалось продолжать спокойно дрыхнуть, свалившись на ледяные каменные плиты. Хотя я всегда подозревала, что мои далекие предки были спартанцами.
Такой же сонный, но уже оголодавший желудок напомнил о себе громким урчанием. Пришлось покинуть уютное гнездышко и отправиться на поиски «чего-нибудь пожевать».
Таинственный зверь «чего-нибудь пожевать», как и ожидалось, нашелся на кухне и предстал в виде совершенно неожиданной огромной сковородки со скворчащей яичницей и куском черного хлеба. Желтки были размером с хороший апельсин и такого же насыщенного цвета, хлебная краюха — жестковатой, зато приятно пахнущей тмином. Порция явно была рассчитана на минимум двух здоровых лбов, но, придвигая к себе горячую еще сковородку и давясь слюной, я точно знала, что делиться ни с кем не собираюсь.
Вкус у ничем вроде бы не примечательного блюда оказался отменным. Я замурлыкала под нос что-то оптимистичное, засовывая в рот куски яичницы и хлеба.
— Лис, жвачное ты животное! — Заслышав такое «радушное» приветствие, я подавилась и закашлялась.
Джалу стоял на пороге кухни в расстегнутой белой рубахе, закатанных до колен матерчатых штанах и плетеных шлепанцах на босу ногу. В руках он держал большое махровое полотенце.
— Ага… — пробормотал дракон, окидывая меня строгим взглядом, — съел мой завтрак, значит?
Я выронила вилку и отчаянно замотала головой, опасаясь, как бы дракон не посчитал, что моя худосочная тушка — вполне недурная замена съеденному завтраку.
— Ладно, дожевывай, — смилостивился Джалу. — Только быстрее, у нас сегодня банный день!
— Какой? — вяло переспросила я, с грустью ощущая, что аппетит смылся в неизвестном направлении.
— Банный, Лис! Мыться будем. А то от тебя, признаться, изрядно попахивает. Я вчера, когда тебя в комнату нес, дышал через раз…
— А ты, значит, фиалками пахнешь? — хотела было оскорбиться я, но осеклась, вспомнив, как сопела вчера, уткнувшись дракону в грудь, вдыхая запахи трав, ванильной выпечки… Интересно, все драконы так пахнут?
Почему-то я отчаянно покраснела.
— Для того чтобы сохранять чистоту, драконам достаточно мыться раз в две недели, — наставительно сказал Джалу. — Наши тела не потеют и не накапливают грязь, даже в человеческом обличье.
Я накуксилась, ковыряя пальцем столешницу.
Джалу вздохнул, накинул мне на голову полотенце. От жесткой ворсистой ткани остро пахло хозяйственным мылом.
— Пошли! — повелительно сказал дракон и добавил ехидно: — Потру тебе спинку.
От такой перспективы я чуть не брякнулась на пол, схватилась обеими руками за стол и заорала дурным голосом что-то вроде: «Спасите-помогите-убивают!!!»
— Эй, ты чего? — Дракон нависал надо мной, как Пизанская башня, и смотрел с беспокойством.
— Я не буду с тобой мыться, маньяк! — пискнула я, прячась под полотенцем.
На несколько секунд в комнате повисла тишина. Почти физически ощущалась ее гнетущая тяжесть.
— Бог-Дракон, даруй мне терпение… — устало сказал Джалу. — Лис, ну что на этот раз? Ты боишься воды? Или в твоем мире не принято очищаться от грязи? Знаешь, при первой встрече ты выглядел вполне чистым да и пах сносно, не то что сейчас…
— Конечно, принято! — возмутилась я.
— Тогда что?! — Дракон явно начинал закипать.
— Просто… — Я запнулась и закончила фразу невразумительным бормотанием.
Ну вот как прикажете объяснить этому чурбану, что приличные девушки не должны принимать ванну с малознакомыми мужчинами, если учесть, что ни о приличии, ни о том, что я вообще девушка, Джалу ни сном ни духом…
— Уж не знаю, что ты там опять напридумывал, — неприятным голосом сказал Джалу, — но если ты меня боишься, то мыться, так уж и быть, будем раздельно… Хотя я и не испытываю особого желания таскать и греть воду два раза. Пресное озеро, между прочим, тоже не в двух минутах лету!
Я мысленно возликовала и уставилась на него щенячьими глазами.
— Или, может, тебя… того… просто в море кинуть? — Дракон потер подбородок и сощурил желтые глаза. — Пока доберешься до берега, авось и отмоешься…
— Я плавать не умею! — быстро выпалила я, чувствуя, что дракон не шутит.
— Ну, хорошо! — Джалу подавил тяжелый вздох. — Тогда иди за мной.

* * *

Я стояла в небольшой комнате со странными, выгнутыми, будто бочоночными стенами — похожие я видела в оружейной. Ровной была только противоположная от входа стена с двумя высокими узкими окнами-бойницами. Мебели в комнате не наблюдалось, зато в самом центре на квадратном деревянном помосте стояла невысокая, мне по пояс, широкая бочка: черные, блестящие, словно промасленные доски были скреплены металлическими ободами. Рядом на низком табурете лежал медный ковш, свернутое махровое полотенце и какой-то маленький тряпичный сверток.
От бочки валил густой белый пар.
Я приложила ухо к двери — ни звука. Значит, надоедливый дракон все-таки ушел, можно расслабиться и насладиться почти настоящей ванной.
Взобравшись на помост, я содрала с себя заскорузлую от грязи и пота одежду и с блаженным визгом плюхнулась в бочку, взметнув фонтанчики брызг. Вода оказалась превосходной — горячей, но не обжигающей, пахнущей чем-то свежим и приютным. Бочка была шириной почти с обычную ванну, так что, слегка согнув колени, я смогла вытянуться в ней полностью. Несколько минут я просто лениво отмокала, оставив на поверхности лишь расплывшееся в блаженной улыбке лицо.
Почувствовав, что засыпаю, поднялась — легкий ветерок из окон-бойниц приятно холодил кожу — и потянулась к деревянной табуретке. В свертке обнаружилось мыло — грубый брусок некрасивого буроватого оттенка, зато с одуряющим запахом трав и меда. Удовлетворенно вздохнув, я принялась намыливаться. Тело с радостью избавлялось от недельной грязи, и пена на нем взбивалась темная и густая. Вымыв каждый сантиметр кожи, я принялась поливать себя из ковшика, ощущая, как вместе с чистотой ко мне возвращаются бодрость, хорошее настроение и, как ни странно, аппетит.
Закончив омовения, я поднялась на ноги и с блаженным стоном потянулась, наслаждаясь последними капельками теплой воды, скользящими по телу, и ласковыми солнечными лучами, нахально пролезшими в комнату.
— Лис, я тебе тут сменную одежду принес…
Нужно отдать мне должное — я среагировала почти мгновенно. С ревом разъяренного Минотавра, не глядя, на звук швырнула ковш через плечо, одновременно по самую макушку погружаясь в воду. Комната огласилась громогласным воплем, грохотом и наконец сдавленной руганью.
Я совсем забыла набрать в легкие воздух и едва не захлебнулась мыльной водой, поэтому спустя пару секунд пришлось-таки высунуть голову на поверхность.
Джалу в комнате уже не было, на полу у входа неопрятной кучкой валялась одежда. Злополучный ковш в дальнем углу грустно отсвечивал погнутым боком.
С минуту я не решалась покинуть свое укрытие. Вода начинала ощутимо остывать, и макушке, продуваемой поднявшимся резким ветром, было зябко. Сердце выплясывало безумную джигу, я обхватила себя руками, стараясь успокоиться.
Коварная ящерица! Дракон всегда двигается почти бесшумно, и на этот раз я даже не услышала звука открывающейся двери… Хорошо, что я стояла ко входу спиной. Он ведь ничего такого не успел заметить? Напряжение постепенно отпускало тело. Я усмехнулась. Это же Джалу… Кажется, разденься и спляши я перед ним голой на обеденном столе — он и тогда не заметит особой разницы.
Я сама не понимаю, почему до сих пор так ревностно скрываю свой истинный пол, в конце концов, вряд ли из-за такой маленькой лжи Джалу откажется мне помогать. Во-первых, он и сам оказался любителем приврать, а во-вторых, я подозревала, что на эту новость он отреагирует слегка приподнятыми в обычной манере бровями и ленивым: «О, ну надо же…»
Не знаю почему, но одна мысль об этом заставляла меня беситься!
Почувствовав, что уши начинают леденеть, я поднялась и, обернувшись полотенцем, пошлепала босыми ногами к сваленной у входа одежде. Недовольно морща нос, повертела в руках совершенно необъятные матерчатые штаны, рубашку и веревочный пояс. Кроссовки, к счастью, дракон оставил. Штаны, судя по всему, от щедрот душевных пожалованные мне с самого драконьего седалища, конечно же, оказались велики, пришлось закатать их почти наполовину и подпоясаться весьма пригодившейся веревкой. В этих огромных шароварах, кроссовках и длинной, похожей на саван рубахе я наверняка выглядела как полнейшее чучело, зато вся одежда была чистой до хруста и хорошо пахла.
Отворив дверь, я выскользнула в коридор, раздумывая над тем, чем скрасить сегодняшний день и как бы не попасться дракону на глаза…

* * *

Решив, что плотный обед может послужить хорошей пилюлей от уныния, я отправилась на поиски кухни. На этот раз найти дорогу оказалось не такой простой задачей.
Еще с раннего детства, когда я с успехом терялась в собственной комнате, мне был поставлен неутешительный диагноз врожденного топографического кретинизма, так что, без шуток, я способна заплутать в трех соснах.
Поэтому все надежды я возлагала на острый нюх. Отчаянно втягивая носом воздух, я пыталась уловить знакомые запахи. Увы, тщетно.
Коридоры замка кишели разнообразной живностью, по большей части малоприятной. Я почти научилась не реагировать на снующих повсюду крыс, и все же нет-нет да вскрикивала, когда очередная серая тушка пробегала совсем рядом.
Время тянулось как жвачка. Мне казалось, что уже целую вечность я бреду вдоль мрачных, покрытых плесенью стен. Промозглый холод водил по спине ледяными руками, клацанье собственных зубов грохотом отдавалось в ушах.
Я была уже на грани отчаяния, когда внезапно уловила едва ощутимый аромат жареного мяса. Радостно вскрикнув, я ринулась на спасительный запах… Но стоило сделать шаг, как черная тень длиной почти с мою руку бросилась прямо под ноги. Не удержавшись, я с громким воплем рухнула на пол. Постанывая и потирая ушибленный бок, приподнялась… и наткнулась взглядом на два сияющих рубиновых огонька. Огромная крыса с розовыми проплешинами на шерсти медленно пятилась, не отрывая от меня пуговок глаз. Ее хвост, похожий на толстого червя, метался из стороны в сторону. В зубах она держала маленький черный комок.
Мне стало жутко. Крыса, да еще такая громадная, это вам не домашняя мышка… Я осторожно села, чуть подалась назад, всем своим видом стараясь дать понять грызуну, что не собираюсь претендовать на его добычу.
Огоньки чуть поугасли, крыса развернулась, намереваясь с победой покинуть поле боя, но тут существо, зажатое в зубастой пасти, тихо пискнуло и забилось.
Я сжала кулаки. Еще с детского сада ненавижу, когда обижают слабых! Помню, стоило кому-то разреветься из-за отобранной игрушки, как я с упорством пехотного танка тут же перла на хулиганов — мальчишек, раза в полтора больше меня; разбивала носы, коленки, с проницательностью начинающего садиста метила в пах. В школе, конечно, разрушительность моего чувства справедливости поубавилась, да и драться на равных с парнями я уже не могла. Может быть, поэтому у меня было не так уж много друзей — нежные, холеные девчонки с разговорами о поп-идолах и модных журналах меня сторонились, а парни, хоть и принимали за свою, все же побаивались и обходили десятой дорогой.
Вот и теперь стоило мне заслышать слабый, беспомощный писк, как тело невольно подобралось, готовое к прыжку и последующей драке.
Крыса, видимо почувствовав перемену настроения, рассудила, что проще смыться, и резво припустила вперед. Бросившись следом, я схватилась пятерней за длинный безволосый хвост. Последующая схватка была короткой и жаркой. Крыса, выпустив из острых зубов добычу, попыталась цапнуть меня за руку, но получила безжалостный пинок кроссовком в серый лоснящийся бок. Отлетев к стене, она сверкнула оттуда ненавидящими глазами… и исчезла.
Пару секунд я успокаивала бешено колотящееся сердце, затем, опустившись на колени и наплевав на окончательно изгвазданную жирной грязью одежду, подняла с пола черный пищащий комочек. Маленькое существо, размером с половину моей ладони, отдаленно напоминало летучую мышь. Присмотревшись внимательней, я обнаружила, что зверек является счастливым обладателем красных выпуклых глаз размером с ягоду бузины, длинных острых ушек, увенчанных рысьими кисточками на концах, тонких перепончатых крыльев и совершенно очаровательного пятачка.
Зверек мигнул, раззявил зубастый рот и выдал череду отчаянных визгливых звуков, напоминавших младенческое «уаа-уаа». Умилившись, я почесала черный волосатый животик. Мышонок еще раз пискнул и затих, уставившись на меня влажными бусинками глаз.
— Ну и что мне с тобой делать? — пробормотала я.
Собственный хриплый голос, прорезавший тишину, заставил вздрогнуть.
Зверек быстрым розовым язычком облизнул нос, попробовал сползти с руки. Я удержала его, аккуратно подняв за крылышки, осмотрела. Похоже, он не был ранен.
Я совершенно не представляла, что мне делать с этим ушастым чудом. Зверек был явно не новорожденным, но еще совсем маленьким и, похоже, даже не умел летать. Оставить его здесь — означало обречь на верную гибель. Поднявшись, я завернула малыша в подол рубахи.
Он больше не трепыхался. Сверкал на меня глазами без малейшего страха, изредка прядая ушами.
Я вдруг подумала, что мы очень похожи — он, как и я, был в этом мире совершенно один…
Нежно почесав за мохнатым ушком — мышонок смешно сморщил пятачок и издал курлыкающий звук, — я снова подтянула носом воздух. Запах жареного мяса усилился и прямо-таки силком тащил за собой. Шлепая промокшими кроссовками по каменному полу, я размышляла над тем, будет ли мой неожиданный трофей питаться тем же, что и земные мыши, и можно ли в этом замке разжиться молоком…
Перед слегка приоткрытой дверью, пропускающей густые ароматы, я нерешительно замерла. Мышонок, плотно завернутый в подол рубахи, тихо попискивал, и я успокаивала его легкими поглаживаниями сквозь ткань.
Джалу наверняка злится… Хотя его можно понять — будешь тут добрым и терпеливым после запущенного в лобешник тяжеленного ковша…
Для начала я деликатно поскреблась в дверь, затем осторожно просунула голову в проем, зажмурившись и ожидая летящих навстречу предметов кухонной утвари.
Никакого физического насилия не последовало. Я рискнула приоткрыть один глаз. Джалу в уютном белом фартуке, небрежно повязанном на бедрах, стоял ко мне вполоборота и выкладывал из огромной сковородки куски жареного мяса. Мясо сочилось жиром и манило коричневой корочкой, так что я невольно подалась вперед, неуклюже споткнувшись о порог и едва не растянувшись на грязном полу.
Опасливо наблюдая за Джалу, готовая в любой момент вскочить и рвать от разъяренного дракона когти, я примостилась на низком табурете в углу.
Джалу развернулся ко мне, держа в руках дымящуюся миску, полную мяса.
Я сдавленно охнула, разглядев на его нахмуренном лице здоровенный фингал под левым глазом, начавший уже наливаться красочной синевой.
Молча глядя мне в глаза, дракон шагнул вперед. Я сжалась, прикрывая руками благоразумно притихшего мышонка.
— Ешь! — Джалу протянул мне миску с едой.
Я осторожно взяла ее одной рукой и чуть не уронила — она была тяжелой. Джалу отошел от меня и, сев на лавку в противоположном углу, принялся молча есть. Некоторое время я зачарованно наблюдала, как крупные белые зубы рвут и перемалывают куски красного мяса. Кажется, его порция была с кровью.
Я сосредоточила внимание на содержимом своей миски. Нежные ломтики с блестящими капельками жира, безусловно, выглядели аппетитно, но я здорово опасалась, что мстительный дракон сдобрил их слоновьей порцией яда.
Перестав жевать, Джалу уставился на меня. Я испуганно икнула.
— Ешь! — прорычал он.
Будто загипнотизированная, я положила в рот первый кусок, усиленно зажевала… Вкусно. Даже глаза захотелось прикрыть от удовольствия.
— Для человека ты очень худой, Лис, — мрачно заметил Джалу.
Я перестала жевать, глянула на него недоуменно.
— У тебя на спине даже позвонки видны, как у молодого дракона.
Поперхнувшись куском мяса, я вспыхнула. Значит, все-таки разглядывал меня, чешуйчатый извращенец! Равнодушно отвернувшись, Джалу продолжил жевать. Мне стало обидно. Нет, ну не может быть, что не заметил… у меня ведь и талия девичья, и изгиб бедер…
В приступе раздражения я бросила в миску недожеванный кусок. Опять весь аппетит испортил, чурбан хвостатый!
Мышонок, почуяв запах съестного, завозился. Развернув подол рубахи, я подсунула руку, позволяя зверьку удобно умоститься в желобке ладони. Отщипнула кусочек мяса, повертела перед влажным дергающимся пятачком. Зверек принюхался, затем неожиданно резво цапнул мясо, едва не откусив мне половину пальца, зажевал, умильно дуя щеки и выпучивая глаза.
— Лис!
Повернувшись на голос, я наткнулась на прищуренные желтые глаза.
— Что? — Я не могла удержать уголки губ, расползающиеся в глупой улыбке — шершавый язычок зверька благодарно вылизывал мои пальцы.
— Лис… — Голос Джалу звучал хрипло, словно дракон успел подхватить простуду в зябких коридорах замка. — Где ты это  взял?
— Что «это»? — не сразу поняла я, полностью сосредоточенная на зверьке, тыкающемся в руку в поисках новой порции угощения.
Джалу встал, бесшумно скользя по плитам каменного пола, Пошел ко мне.
— А, это чудо… — Растекаясь в луже умиления, я скормила зверьку еще один кусочек мяса. — Нашел его в коридоре. У тебя там жуткие крысы водятся, между прочим. Полнейшая антисанитария!.. Он прелесть, не находишь?
Джалу застыл в нескольких шагах от меня.
Он был бледен и собран, словно собирался прыгнуть и перегрызть мне глотку.
Почувствовав неладное, я вжалась в стену, пряча мышонка под подол рубахи.
— Отдай его мне! — приказал дракон, протягивая руку.
Глядя исподлобья, я помотала головой. Не для того я отвоевала малыша у крысы, чтобы отдать на растерзание дракону!
На щеках мужчины заиграли желваки. Но он быстро взял себя в руки.
— Это арахонская мышь. Самое ядовитое существо на всем Гаррадуарте. Одного укуса этой «прелести» хватит, чтобы в течение минуты убить василиска. Ты не протянешь и пары секунд, — спокойно произнес дракон, глядя мне в глаза.
Я судорожно сглотнула, чувствуя, как невольно разжимаются руки, укрывающие испуганно дрожащее тельце.
— Отдай, — тихо попросил дракон.
Некоторое время я тупо смотрела на бледную ладонь, протянутую ко мне — даже не требовательно — просительно, будто Джалу ждал милостыни.
Трясущимися руками я осторожно развернула рубашку — мышонок, влажно блестя глазами, тихо хныкал, совсем как человеческий детеныш, разевая зубастый рот.
Заглянув в агатово-черную глубину глаз, я поняла, что не отдам его. Ни василиску, ни дракону, ни самому черту! «Мы в ответе за тех, кого приручили», — вспомнились слова одной из самых любимых сказок детства.
— Нет! — твердо сказала я.
И тогда Джалу прыгнул.
Грубо схватив за руки, он скрутил и повалил меня на пол. Я верещала как резаная и слабо брыкалась, больше всего на свете боясь раздавить визжащего на той же ноте мышонка…
В какой-то момент я вдруг почувствовала, что острые иглы зубов впиваются мне в запястье. Резкая боль скрутила тело. Язык мгновенно опух и залепил горло так, что я едва могла дышать.
— Лис! — Я смутно видела склоненное надо мной лицо. Бледное, некрасивое, с острыми чертами и огромными круглыми, как у птицы, глазами.
Грубые руки встряхнули меня за плечи.
Окружающий мир медленно обретал четкость. Я сидела, привалившись спиной к ледяной стене. Под рубашкой копошилось что-то теплое, испуганно дрожащее…
Я накрыла мышонка рукой. Тот пискнул и замер.
— Ты… ты… — Дракон, сидящий на полу рядом, был растрепан, смертельно бледен, на левой скуле прямо под сочным фингалом красовалась глубокая кровоточащая царапина.
— Ты едва не погиб, идиот! — заорал он.
Я виновато шмыгнула носом.
— Ну не погиб же…
Джалу сцепил и расцепил пальцы перед грудью, несколько раз глубоко вздохнул.
— Не могу понять, почему ты еще жив… — признался он. — Но если твой организм справился с ядом один раз — это не значит, что в следующий раз ты не склеишь крылья, глупый мальчишка! Так что не зли меня и отдай эту мышь, саламандр-ра тебя раздери!
— Ни за что! — отрезала я, упрямо вздергивая подбородок.
— Ну как знаешь!
Вскочив, дракон заметался по комнате, словно ураган, сметая мебель и обрушивая кухонную утварь.
— Если тебе так не терпится умереть… — процедил он, обжигая меня взглядом, — воля твоя! Но постарайся сделать это за пределами моего замка!
На этой патетической ноте Джалу вылетел из кухни, хлопнув дверью так, что та едва не слетела с петель.
Я всхлипнула, чувствуя, как по щекам текут неожиданные слезы. Только сейчас я сообразила, как же сильно испугалась, и непонятно, за кого больше — за себя или за мышонка… Хотя чего лукавить, собственная жизнь мне все же была дороже, но настоящие герои в таком не признаются…
Вытерев грязной пятерней щеки, я развернула рубашку. Мышонок, будто утопающий за спасательный круг, тут же уцепился лапками за мой палец.
— Эй, малыш, — пробормотала я, — мы умудрились разозлить дракона…
Я подняла руку. Зверек, крепко держась за палец и вися вверх тормашками, захлопал тонкими перепончатыми крыльями.
— Но ведь он волновался… — Внезапно я поняла, что от этой мысли меня распирает настоящее счастье.
Мышонок продемонстрировал ряд острых зубов и вдруг отчетливо произнес:
— Хууб!
Охнув, я поднесла мышонка к глазам.
— Ты что… говорить умеешь?!
— Хууб! — Зверек попытался лизнуть мой нос, вытягивая длинный и яркий, как жвачка, язык.
Похоже, это таинственное слово было единственным в арсенале арахонской мыши.
— А знаешь, у всех приличных домашних питомцев должно быть имя, — наставительно сказала я, слегка потряхивая ладонью в воздухе. Зверек держался крепко. — Как же мне тебя назвать?
— Хууб! — веско сказал мышонок.
Я сделала ему козу, он заагукал, пуская слюнявые пузыри.
— Эй, не указывай мне, я здесь за старшего! — произнесла я сурово.
Зверек виновато запрядал ушами, скрыв глаза за пленочкой нижних век.
— Может быть, Наф-Наф? — спросила я, разглядывая влажный дергающийся пятачок своего питомца.
— Хууб! — пискнул мышонок, демонстрируя крыло с тонкими розовыми прожилками.
— Будешь пререкаться — назову Пафнутием! — строго сказала я.
Зверек молчал, таращась на меня глазами нагадившего в тапки щенка.
— Ну хорошо, — я не могла противиться такому взгляду. — Что ты предлагаешь?
— Хууб… — нерешительно пискнул мышонок, умильно наклоняя голову набок.
Я хмыкнула. Да он из меня веревки вьет!
— Что ж, Хууб так Хууб.

ГЛАВА 8
ДРАКОНЬИ СКАЗКИ

Окончательно сморенный переживаниями и полным желудком, Хууб заснул, свернувшись калачиком в моей ладони.
Не зная, куда пристроить это сопящее чудо, я вернулась в свою комнату и долго искала школьную сумку, благоразумно прихваченную с Земли. Наконец обнаружила ее в дальнем пыльном углу под кроватью. Во внутреннем кармане с помощью салфеток и носового платка я обустроила уютное гнездышко. Лишенный тепла ладони мышонок недовольно завозился и даже попытался саботировать транспортировку на новое лежбище, цепляясь острыми коготками за пальцы, но вскоре смирился и, зарывшись с головой в хрустящие салфетки, засопел с утроенной силой.
Вытерев лоб и чувствуя себя матерью многодетной семьи, я осторожно закинула сумку на плечо так, чтоб она не слишком билась о бедра при ходьбе, и отправилась блуждать по замку.
Ну не сиделось мне на месте! Помнится, в школе я частенько сбегала с уроков и даже пристрастила к этому неблагому занятию прилежного в общем-то Джастина. За что не раз бывала наказана учителями и родителями, слыла разгильдяйкой и злостной хулиганкой. Хотя училась на удивление неплохо. В отличниках, конечно, не числилась, зато регулярно выходила в хорошисты — неблагоприятную статистику разбавляли литература, иностранные языки, к которым я питала слабость, и, как ни странно, физика…
Уж не знаю, почему я вдруг ударилась в школьные воспоминания — то ли из-за сумки с тетрадками, прижатой к боку, то ли из-за того, что скучала по тем временам… Чувствуя предательскую влагу на ресницах, я с силой потерла глаза. «Те времена» — звучало так, будто все было в далеком прошлом… Но ведь я здесь меньше недели! Так откуда это странное чувство, что моя жизнь в родном мире превратилась в выцветший снимок? С каждым днем становящийся все бледнее…
Внезапно я обнаружила, что вот уже некоторое время топчусь возле знакомой двери, окованной стальными полосами. Из приоткрытой щели тянуло мягким теплом и дымом.
Я поймала себя на мысли, что в который раз собираюсь явиться перед драконом с виновато насупленным лицом. Неудивительно, что он хочет как можно скорее избавиться от такого источника неприятностей…
Дверь с недовольным ворчанием отворилась, пропуская меня в комнату.
Сидя на корточках перед камином, Джалу забрасывал в жадную огненную пасть поленца, сложенные рядом аккуратной кучкой.
Мое появление он проигнорировал.
Потоптавшись у входа, я негромко кашлянула. Может, извиниться? Я закусила губу. Извинения были настолько непривычны для меня, что одна мысль об этом приносила почти физический дискомфорт.
— Садись, раз пришел, — не поворачивая головы, произнес дракон.
Обрадованная, я умостилась в большом мягком кресле. Погладила, как старого знакомого, мозаичный столик. Его поверхность была шершавой и странно теплой.
Аккуратно, стараясь не тревожить Хууба, положила на колени сумку.
Нет, все же стоит извиниться. Я набрала в легкие побольше воздуха:
— Джалу…
— Мне не стоило срываться, Лис, — прервал меня дракон. — В конце концов, ты волен поступать так, как считаешь нужным.
В растерянности я подергала мочку уха. Вдруг отчаянно захотелось, чтобы дракон заорал на меня, обругал, как нашкодившего детсадовца. Но тот лишь продолжал демонстрировать равнодушную прямую спину, говоря негромко и размеренно, будто читал скучную лекцию.
— Полагаю, терпимость твоего тела к яду, смертельному для любого существа Мабдата, обусловлена иномирным происхождением. Но на твоем месте я бы не стал рисковать.
Покончив с растопкой камина, Джалу медленно пересек комнату и занял кресло напротив. Я наблюдала за ним из-под полуприкрытых век.
С минуту Джалу вглядывался в мое лицо с таким неподдельным интересом, что мне стало не по себе.
Я не понимала этого дракона. Не понимала путаного хода его мыслей, выражения глаз — то равнодушных и ледяных, как сосульки на крыше, то полных живого, искреннего любопытства… Он пугал, настораживал… и вызывал жгучее желание раздразнить до побелевших губ и желваков на щеках… Черт бы побрал этого дракона вместе со всеми его тайнами!
— Ты очень храбрый мальчик, Лис, — неожиданно сказал Джалу.
Его губы тронула улыбка — такая теплая, что, будь я кошкой, прыгнула бы ему на руки и замурчала.
— Любой другой позволил бы мне убить это существо, — продолжил он, с задумчивым видом накручивая волосы на палец.
— Я — не любой! — машинально буркнула я и тут же смутилась из-за невольной патетики своих слов.
— Да, пожалуй.
Мы помолчали.
— Ты, кажется, хотел посмотреть мою библиотеку?

* * *

Драконья библиотека расположилась в угловой башне южного крыла. Мы долго поднимались по извилистой винтовой лестнице.
Я уже не шарахалась от стен, усеянных мокрицами и бугорками мха, не пугалась неслышно скользящих над головой летучих мышей. Все это было привычным и даже каким-то обыденным.
Когда тяжелая дверь со скрипом закрылась за нашими спинами, я изумленно ахнула — мне представилось невообразимое зрелище.
Десятки укрепленных железными подпорками стеллажей с книгами шли полукругом, повторяя форму башни. Высились один над другим, уходя куда-то во тьму, в недосягаемый Для взора потолок. К верхним стеллажам шли неустойчивые на вид деревянные лестницы.
Факелы в глубоких нишах, рассеянных по стенам, ярко освещали помещение, позволяя в деталях рассмотреть переплеты книг с нижних стеллажей. Некоторые из них были просто огромными, едва не в половину моего роста.
Я оглянулась на Джалу, опасаясь, что он оставит меня одну посреди этого потрясающего, но совершенно бесполезного великолепия. Дракон растянул рот в довольной ухмылке, напоминая то ли гётевского Мефистофеля, то ли моего кота, названного в честь этого во всех смыслах занимательного персонажа. Ему явно нравилось созерцать мое ошарашенное лицо. «Ну как тебе?» — молча вопрошали смеющиеся золотые блюдца глаз.
— Офигеть! — честно ответила я.
Вручи я Джалу мешок халявных пряников, он наверняка выглядел бы менее довольным.
Сообразив, что дракон в ближайшее время не собирается бросать меня на произвол судьбы, я приблизилась к первому стеллажу. С трепетом погладила переплет одного из фолиантов. У него была черная, словно чешуйчатая кожа, вниз по корешку змеились тисненые золотые иероглифы.
На соседней полке я наугад выбрала книгу поменьше — некоторые экземпляры на вид были просто неподъемными. Мягкая выделанная кожа пахла терпко, но приятно. Мне пришлось побороться с миниатюрными бронзовыми замочками на концах кожаных полос, опоясывающих книгу. Наконец я увлеченно зашуршала желтоватыми страницами, испещренными аккуратным каллиграфическим почерком.
Я всегда любила печатные книги: их запах, возможность прикоснуться к обложке и страницам, погладить, как живое существо, книжный корешок. Рукописные книги я видела лишь на фотографиях и в музеях под стеклом. Но, кажется, их я тоже любила.
Я с трепетом пробежала пальцами по буквам. Те будто струились под руками, страницы были теплыми и словно дышали…
— Ты умеешь говорить с книгами. Это хорошо… — Низкий голос, раздавшийся над самым ухом, заставил вздрогнуть всем телом. От неожиданности я захлопнула книгу, взметнув серое облачко пыли.
— Просто читать люблю. У нас в школе очень бедная библиотека… — зачем-то стала оправдываться я, но, наткнувшись на насмешливый взгляд, смущенно замолчала.
— Это хорошо, — повторил дракон и поманил меня за собой. Миновав несколько массивных стеллажей, под завязку набитых книгами, мы остановились у длинного, вытянутого полукругом стола. В центре стояла железная пиала на крученых ножках. В ней плескался огонь.
— Садись, — Джалу повелительно надавил на мои плечи, заставляя опуститься на высокий жесткий стул.
Затем он отошел на несколько минут, а когда вернулся, застал меня за увлеченным ковырянием столешницы. Под строгим взглядом я сложила руки перед грудью, как примерная ученица, и попыталась изобразить на лице неудержимое рвение к знаниям.
Джалу мои усилия не оценил, хмыкнул скептически. На стол приземлилась толстенная книга.
— Не уверен, что это поможет… — сказал дракон со вздохом. — Но, думаю, тебе стоит начать с азов.
— С чего? — переспросила я, протягивая жадные конечности к книге и листая ее безо всякого трепета. — Ух ты! Да тут картинки!
— С алфавита, — неприятным голосом сказал Джалу, всем видом демонстрируя отвращение к просвещению юных бездарных отроков.
Приглядевшись, я поняла, что держу в руках самый настоящий букварь! Увы, ни большие, красиво выписанные буквы, ни странные картинки напротив каждой из них мне ни о чем не говорили.
— Знаю, это дракон! — Я ткнула пальцем в изображение ящерицы с длинной, снабженной острым гребнем шеей и таким же хвостом.
— Вообще-то, василиск… — Джалу смотрел на меня, как на ходячую атрофию мозга. — Драконы крылаты, если ты еще не заметил. И гораздо крупнее.
Закусив губу, я вернулась к разглядыванию картинок. Толстая красная лягушка, усыпанная крупными бородавками, напротив — непонятный иероглиф; жестяное ведро с кривой Дужкой, напротив — непонятный иероглиф; симпатичная розовая хрюшка, напротив — ясное дело, непонятный иероглиф… Не выдержав, я взорвалась:
— Но я ничего не понимаю!
Застонав, дракон зачем-то схватился за голову, несколько раз прошелся взад-вперед. Я молча следила за его манипуляциями.
— Ладно! — Джалу выглядел, как человек, твердо вознамерившийся сигануть с обрыва. — Последний раз… Учти, Лис! Последний раз я иду у тебя на поводу!

* * *

— Итак, повторим временные приставки. «О-у» — когда речь идет о настоящем, «го-у» — о прошлом, «до-у» — о будущем. Также есть формы времен — о них мы уже говорили, каждая имеет свою дополнительную приставку, то есть если ты хочешь попросить кого-нибудь оказать тебе услугу, учитывая, что происходить это будет в ближайшем будущем, к обычному «до-у» нужно добавить «о-га». Также не стоит забывать о вежливой форме обращения, если нет желания схлопотать по ушам, поэтому в конце нужно сказать «осс-ка»… Ты все понял?
— Нет.
Я с грохотом впечаталась лбом в столешницу. Иногда легкое битье головой об стол здорово ускоряет мыслительные процессы… Но не в этот раз.
— Саламандр-ра, Лис! Пятый раз тебе объясняю! — взорвался Джалу. — Сам уже понял!
— А раньше не понимал? — настороженно уточнила я, поднимая голову и потирая саднящий лоб.
— Ну… — дракон смущенно почесал нос, — мне не так часто приходится использовать ардосский…
Подавив тяжелый вздох, я встала, решив, что не помешает размять затекшие конечности.
Джалу, напрочь забывший о моем существовании, продолжал бубнить что-то, склонившись над кипой раскрытых книг. «Го-у джа… аггор до-у…» — доносились редкие полузнакомые слова, перемежающиеся с совсем уж непонятными рычащими и шипящими возгласами, здорово напоминавшими обычные ругательства.
Вот уже неделю, под сварливым надзором дракона, я грызла гранит науки, чувствуя, как один за другим зубы моего терпения ломаются и выпадают. Ардосский, со всеми его «о-у» и «до-у», временными формами и этикетом, оказался не таким уж простым для изучения. Впрочем, уже сейчас я с гордостью могла сказать, что способна прочесть простенькие рукописные тексты, владею стандартным набором фраз туриста и знаю несколько заковыристых ругательств, вроде привычного для кочевых торговцев чертыхания: «хадыр!» — аналог нашего «черт побери!» или «дагуб-ба» — не немецкий «швайнехунд», конечно, но все же довольно грубый способ высказать неуважение к собеседнику.
Последнее я долго вытягивала из интеллигентного Джалу. Он сдался после того, как я обозвала его тыгыдымским конем и пригрозила, что в его отсутствие вынесу и спрячу все книги с неприличными картинками, коих на полках обнаружилось немало.
Дни за обучением проходили незаметно, сгорали, как бумажные салфетки под зажигалкой. Но до прибытия каравана все равно оставалось почти две недели, и я, чувствуя себя Робинзоном Крузо, прилежно отмечала каждый прошедший день зарубкой на спинке кровати.
Проходя мимо одного из стеллажей, я неловко зацепила локтем выступающий корешок книги. Та с тихим шлепком упала на пол. Бросив опасливый взгляд на дракона, который за неаккуратное обращение с книжным антиквариатом неизменно награждал меня болезненными подзатыльниками, я подняла книгу.
«Сказания Акмала» — по слогам прочитала я черную витиеватую надпись на обложке.
Раскрыв книгу на середине, вдохнула терпкий древесный аромат страниц. С чтением рукописного текста не возникало ни малейших трудностей — настолько старательно, даже каллиграфично был выписан каждый символ.
«Сбрось свои косы, дева! — попросил рыцарь. Сбросила дева золотые косы. И были они длиннее самой высокой башни, и сложились змеиными кольцами у его ног…» 
Охнув, я быстро перелистнула назад. Вверху страницы в обрамлении витиеватой цветочной рамки тонкими штрихами была изображена девушка, из окна башни сбрасывающая волосы, заплетенные в сотни косичек.
«Длиннокосая дева из Тилькома» — гласила надпись.
Да это же Рапунцель! Я принялась лихорадочно листать книгу.
Здесь была история про трех свинохвостых туурхов и серого лютозверя, про семерых лесных фей и Принца-Грязнолица, про Ту-Что-Уснула-Навек, фигурировал даже дракон в сапогах…
Как же так? Такие разные миры, а сказки — одни и те же…
Прижимая книгу к груди, я сползла на пол. Меня душили слезы. Когда я была маленькой, мама часто сидела у изголовья кровати и тихим, нежным голосом читала полные чудес истории, рожденные пером братьев Гримм, Андерсена, Милна, Кэрролла… А теперь она, наверное, думает, что я мертва.
Я закусила губу. Да, конечно, разве можно думать иначе? Развалины вместо школьной столовой… Да еще и Джастин со своими безумными рассказами про гигантскую рептилию…
Мне вдруг стало так жалко родителей, Джастина, а более всего себя, что я разрыдалась уже в полный голос, нисколько не стесняясь тихо подошедшего и присевшего рядом на корточки дракона.
— Ты чего ревешь? — голосом Карлсона спросил он.
— Не ревууу…
— Нет, ревешь! — Джалу отобрал у меня книгу, зашуршал страницами.
— Ты что, сказки не любишь?
— Люблю! — От возмущения я даже перестала плакать, лишь хлюпала носом, размазывая слезы по лицу. — Мне в детстве мама каждый день читала!
— А ревешь-то чего?
— Не знаю… — Я окончательно успокоилась и теперь чувствовала себя неловко под внимательным взглядом прищуренных золотых глаз.
Расплакалась, как маленькая! Вот позорище…
— А хочешь, я тебе почитаю?
Лицо пощипывало от невысохших слез. Вытерев щеки, я недоверчиво глянула на Джалу. С чего бы вдруг зловредной рептилии проявлять такое человеколюбие?
— Ты ведь сам и половины не поймешь. — Дракон самодовольно осклабился.
Пришлось со вздохом признать его правоту. Я и названия-то не все разобрала…
— Значит, так. — Опершись спиной о стеллаж, Джалу поджал под себя ноги и развернул на коленях книжный томик. — Внимай же чудесным историям, глупый отрок…

* * *

Свет от факелов неровный, зыбкий и текучий, как воды Стурмы. Даже мне, дракону, приходится напрягать глаза, выслеживая, будто охотник дичь, вычурные завитки букв.
Я читаю долго, об этом говорят чуть охрипший голос и неприятное саднящее ощущение в горле. Внутренние часы сломались, и я не знаю, сколько времени мы так сидим: я читаю, а Лис слушает — сначала с открытым ртом и откровенным восторгом в глазах, что, надо сказать, весьма тешит, потом — сонно хлопая длинными ресницами. А теперь, кажется, и вовсе спит. Пришлось позволить ему подложить пару книг под тощее седалище — не дай Бог-Дракон, застудится еще…
Его странный питомец проснулся и выглядывает из кармана сумки, с которой Лис в последнее время не расстается. Мордочка у мыши недовольная, пятачок напряженно дергается, втягивая воздух, — зверек чувствует исходящую от меня угрозу. Поймав его взгляд, силой удерживаю, давая понять, кто здесь хозяин. Зверек сначала пугается, прикрывает глаза пленочкой век, но спустя пару секунд вновь таращится не мигая. Глаза черные и блестящие, как ягоды ядовитой рукубы. Я усмехаюсь. Не признает другого хозяина, кроме Лиса.
Лис бормочет что-то во сне, шмыгая носом. Я долго смотрю на совсем по-детски пухлые щеки с рваными тенями от ресниц, тонкие, упрямо сжатые губы, на огненную шапку волос…
Он не перестает удивлять меня. Капризный ребенок без царя в голове, ходячая песчаная буря, голем в посудной лавке — вот каким он представлялся мне после первых часов знакомства…
Надо сказать, все оказалось гораздо хуже. Склонность разрушать и вносить хаос в окружающий мир Лис, видимо, впитал с молоком матери, и никаким каленым железом этого из него не выжечь… Но безрассудство в нем шло в ногу с храбростью, честностью и таким искренним любопытством ко всему вокруг, что в какой-то момент я четко осознал: еще немного, и этот человеческий детеныш превратит меня в ручного дракона.
А этого мне не хотелось.
Со вздохом закрываю книгу — надо же, дочитал почти до середины.
Дернувшись во сне, Лис неловко сползает на пол, так что я едва успеваю подхватить огненную голову. Аккуратно пристраиваю ее к себе на колени. Рука невольно тянется погладить короткие золотистые волосы. Они мягкие и тонкие, словно пух.
Что ты забыл в людском чреве, Лис? Ты должен был родиться драконом. Возможно, то, как отчаянно ты дрался за своего смертоносного питомца, — не храбрость, а глупость, но какая разница? Любой, самый отважный рыцарь империи не стал бы рисковать жизнью ради мелкой бесполезной зверушки. Но… как ты сказал? «Я — не любой!» Как нелепо, как патетично… Как по-драконьи…
Я знаю, мой нерожденный сын был бы таким же. Он бы плевал на опасность, потому что опасность — это вызов, а вызов — это то, что наполняет легкие воздухом, крылья — ветром, а жизнь — смыслом. Он был бы любопытным, как даккарская лиса, и честным, как последний болван…
И таким же рыжим. Потому что огненные косы моей возлюбленной Ми Джа сияли, словно первый в мире закат…
Глупый, глупый дракон!
Я сильно, до крови закусываю губу.
Неужели ни жизнь, ни сам Бог-Дракон ничему тебя не научили? Прячь свои слабости, прячь так, чтобы даже ты сам не знал, где их искать! Помни все: каждую каплю крови, каждую отнятую жизнь, каждую свою потерю! Помни и то, что все видит Тысячеокий, и за все будет воздаяние…
Лис испускает череду сопений, гудя, как встревоженный улей, ворочается и трется щекой о мое колено. Отнимаю руку от его волос, боясь разбудить.
Это хорошо, что вскоре он покинет замок и перестанет наконец тревожить мой смятенный разум…
У цепного пса не может быть ни друзей, ни любимых.

ГЛАВА 9
В ОГНЕННОЙ ЛОВУШКЕ

На шершавой поверхности стола, матово отсвечивая темно-зеленым кожаным переплетом, лежал громадный фолиант — толстый, как школьная буфетчица.
Его книжную тушу я добрых полчаса волокла от самого дальнего стеллажа, притаившегося в южной части башни.
Джалу ретировался из библиотеки несколько часов назад, заявив, что еще немного, и тальзарский дом для душевнобольных с радостью отворит перед ним двери.
Я не возражала — не то чтобы меня напрягало присутствие дракона, но под его суровым взглядом как-то несподручно было рыскать по всем уголкам библиотеки, копаться в книгах, кощунственно роняя их на пол и ставя не на свои места.
Поэтому, стоило ссутуленной спине дракона скрыться за дверью, я с энтузиазмом канзасского старателя, приметившего в речном песке золотые крупинки, бросилась выискивать между ветхих страниц сокрытые веками тайны — опасные, зловещие и, ясное дело, запрещенные!
Увы, большую часть книг я была не способна не только прочитать, но порой даже открыть. Единственным результатом ковыряния в массивных замках, смыкающих железные жвала на фолиантах, были обломанные ногти и практика ардосских ругательств.
Почему я выбрала именно эту книгу, для меня самой оставалось загадкой. Может быть, из-за таинственно сверкающей в полутьме чешуйчатой, как драконий хвост, обложки. А может быть, из-за того, что она «сама легла в руку» — хотя, по правде говоря, я попросту зацепила выступающий корешок коленом, и книга рухнула на пол, отдавив мне ноги.
Так или иначе, сейчас я намеревалась безжалостно распотрошить этот чудесный образчик иномирной литературы на Предмет тайн и загадок.
Из лежащей на коленях сумки выполз Хууб. Он здорово подрос за последнюю неделю, разъелся так, что стал походить на черный лохматый шар и теперь едва умещался в ладони. Я почесала теплый круглый животик. Мышонок прикрыл глаза и затарахтел, как старая стиральная машинка. То, что Хууб умеет мурчать, словно заправская кошка, обнаружилось совсем недавно и до сих пор всякий раз вводило меня в состояние умиленной прострации.
Единственное, что меня тревожило, так это категоричный отказ мышонка подниматься в воздух. Я несколько раз осматривала его крылья — большие, сантиметров тридцать в размахе, перепончатые, из плотной кожи, явно не просто для украшения, — но никаких видимых повреждений не обнаружила. Вероятнее всего, нежелание летать было продиктовано обычной ленью.
Вспомнив, как в детстве папа учил меня плавать (человек он строгий, военной закалки и презирал гуманные методы обучения), я несколько раз подбрасывала мышонка в воздух, делая вид, что ловить его не собираюсь, но это неизменно заканчивалось душераздирающим визгом, моими расцарапанными руками и глазами Хууба, глядящими со вселенской печалью и укоризной.
Я тряхнула головой, с трудом освобождаясь от почти осязаемых мягких пут мурчания, — в самом деле, в голову начало закрадываться подозрение, что арахонские мыши таким образом охотятся: своим очаровательным тарахтеньем попросту лишают жертву всякой силы воли, а затем набрасываются на нее с глубоко гастрономическим интересом.
Хууб оправдал опасения, попытавшись цапнуть за палец, за что получил легонький щелчок по пятачку. Я не чувствовала никакой опасности от игривого и в общем-то добродушного зверька, но одного отравленного укуса с меня хватило. Я протянула руку, со странной робостью касаясь обложки фолианта: словно бы обтянутая кожей змеи, с отстающими кое-где чешуйками, она была шершавой и чуть теплой на ощупь.
Некоторое время я просто сидела, прикрыв глаза, и легкими касаниями поглаживала книгу, будто приручая опасного зверя… Хууб принялся вылизывать мою ладонь — это было смешно и щекотно, словно руку терла маленькая банная мочалка.
— Ну-с, приступим! — пробормотала я, отнимая у недовольно заворчавшего Хууба руку и раскрывая книгу на первой странице.
Страница делилась точно пополам. Верхнюю занимал рисунок: размытый и небрежный, словно карандашный набросок в школьной тетради, он изображал огонь — черные языки, пляшущие на поваленном дереве. Прямо под ним был текст на незнакомом языке, судя по размеру и количеству строк — четверостишие.
Поковыряв плотную желтую бумагу пальцем, я перевернула страницу.
Еще один рисунок: горящий факел на фоне кирпичной стены. Легкие, будто торопливые штрихи — нарисовано так правдоподобно, что, кажется, сейчас затрещит, затлеет от жара бумага… На этот раз под картинкой красовалось трехстишие, и если буквы из первого столбца напоминали кириллицу, то эти скорее походили на японские иероглифы.
Судя по всему, мне в руки попался сборник поэзии, причем посвященный огню. Что ж, вполне тематично для драконьей библиотеки…
Как там говорится? Можно бесконечно смотреть на три вещи: как капает вода, горит огонь… и, в моем случае, как Хууб охотится за бликами от светильника. Сейчас неугомонный зверек, вылитый дух сажи из «Моего соседа Тоторо», носился по столу, умильно переваливаясь с лапки на лапку, и с грозным сопением бил крыльями тени, блуждающие по поверхности стола. Изредка, когда удавалось отогнать какую-нибудь особенно зловещую тень подальше от меня, Хууб горделиво сверкал пуговками глаз и издавал короткий победный хрюк.
Чувствуя подступающее разочарование, я быстро пролистала книгу. Не питаю особой слабости к поэзии, но в этот раз мне действительно было интересно, на что похожи стихи в мире Мабдата. На русскую классику или, быть может, на японские хокку?
Увы, я не могла прочитать ни строчки.
Я собралась было уже захлопнуть бесполезную книгу, как вдруг на последней открытой странице взгляд зацепился за знакомые буквы — это был ардосский, и я обрадовалась ему, как родному.
Огонь над четверостишием был изображен весьма условно, можно сказать, схематично: ровный, будто вычерченный циркулем круг, в центре — нечто похожее на тюльпан или отпечаток трехпалой лапы.
Я заскользила глазами по строчкам. В ардосском я все еще, как говорится, была «ни в зуб ногой», поэтому споткнулась на первом же слове. Попробовала, как в младших классах, читать вслух, старательно выговаривая каждое слово, — получилось немного лучше, хотя все равно я читала неровно и с запинками.

Со Златодрева лепесток,
Искра с перстов зари…
Вдруг превращается в поток —
По венам пламя… Зри!

Закончив декламацию, я скептически хмыкнула. Не Бродский, конечно, но и не «заборные» шедевры в подворотнях.
Несмотря на то что в башне гулял прохладный ветерок, мне вдруг стало жарко. Я помахала перед вспотевшим лицом ладонью.
«Со Златодрева лепесток…»  — продолжало навязчиво крутиться в голове. Интересно, что это за Златодрево такое? Вряд ли я когда-нибудь узнаю… Хотя при случае можно расспросить Джалу.
Наверное, останься я подольше в Мабдате, смогла бы увидеть воочию множество чудес. Этот мир — живое воплощение сказки… Поверят ли мне родители и друзья, если я расскажу им о том, что со мной случилось? Скорее всего, нет. Однажды я где-то прочитала, что кэрролловская «Алиса в Стране чудес» — на самом деле история о девочке, умирающей от лихорадки и видящей свой последний, самый яркий бредовый сон…
А что, если…
У меня закружилась голова. Я откинулась на спинку стула, жадно хватая ртом воздух. Было душно и очень жарко, по вискам стекали капельки пота. А что, если я тоже брежу? Другой мир, магия, принцесса, древний замок, где тайн больше, чем пыли… его странный хозяин-дракон… Подумать только, дракон! От всего этого безумием несет сильнее, чем нафталином из шкафа моей бабушки!
Но… я ведь не сошла с ума?
«По венам пламя… Зри!»  — отчетливо прозвучало в голове. Мысль была словно чужой и страшно нахальной. Она разрасталась, как опухоль, вытесняла все остальные образы, всплывая в мозгу огненными буквами.
Я дышала, как выброшенная на берег рыба. Рубашка уже насквозь пропиталась потом.
Как же жарко… как горячо… Я вся горю…
Эти мысли о чем-то смутно напоминали. Да, точно, так частенько пишут в дешевых любовных романах, к которым мама до сих пор питает нездоровое пристрастие… но…
Раздери меня дракон, я и правда ГОРЮ!!!
На кончиках пальцев плясал огонь — маленькие оранжевые язычки быстро скользнули сначала на ладонь, потом вверх по руке. Странно, но боли я не чувствовала, только невообразимый жар во всем теле, словно я была камином и кто-то взялся меня растапливать.
Опомнившись, я взревела, как подстреленный бизон, и рухнула на пол вместе со стулом.
Попыталась сбить пламя, колотя руками о холодный каменный пол, но огонь не уходил, жадно лизал их, правда, выше локтей не поднимался.
Я уже не кричала — скулила, как побитый щенок, продолжая исступленно бить руками о каменные плиты. И огонь, словно испугавшись моей истерики, вдруг поддался, сполз Огненной змеей с рук и заскользил по полу.
Я отползла подальше, чувствуя несказанное облегчение — на руках не осталось никаких ожогов.
Лишь спустя пару секунд я поняла, что напрасно перевела дух… Огненная змея, волоча за собой горящие кольца, ползла к стеллажам с книгами…
А еще через мгновение я оказалась в самом настоящем аду.

* * *

Когда занялся огнем первый стеллаж, я уже знала, что ничего не смогу сделать.
Пламя распространялось быстро, одно за другим, огненный змей набрасывал свои кольца на все, что могло и не могло гореть… Трещало, обрушиваясь, дерево, с грохотом падали раскаленные железные подпорки. Книги взрывались снопами искр, выплевывая в воздух ошметки сгорающих листов.
Меня душила паника. Глаза слезились от жара и дыма, рот открывался в беззвучном крике… Выход! Нужно найти дверь!
За языками пламени я увидела ее контур, размытый в мерцающем от жара воздухе. Кое-как поднявшись на дрожащих ногах, бросилась было к двери, но, сделав шаг, замерла, напуганная страшной мыслью.
Хууб! Я не могу оставить его здесь!
Я обернулась к столу. Толстые деревянные ножки с жадностью голодного хищника лизал огонь. Наконец одна из ножек не выдержала и подломилась, обрушивая за собой весь стол, погребая, как под огромной могильной плитой, сумку, книгу, тонко звякнувшую пиалу светильника, обломки стула… Мне показалось, что я вижу пылающий черный комочек с открытой в предсмертном стоне розовой пастью…
Я закричала:
— Хууб! Хууб!!!
Слезы мутной пеленой застилали глаза.
— Хууб! — отозвался тоненький голосок откуда-то сверху.
Не веря своим ушам, я задрала голову. Мышонок, неловко растопырив крылья, парил метрах в пяти над моей головой.
Я протянула к нему руки, задыхаясь одновременно от счастья и разрастающегося в горле комка ужаса.
Хууб попытался спланировать ко мне, неумело рассекая крыльями воздух, но огненные языки не подпускали его ближе, потоки жара безжалостно тащили куда-то в сторону.
Дверь я больше не видела — ее окончательно заслонила багровая стена пламени.
«Я умру…» — мысль была неожиданно спокойной, почти ледяной. Она застыла в моем разуме, как черная глыба, сковывая волю, растворяя в себе все остальные мысли.
Мешком опустившись на пол, я сжалась в комок, закрывая руками голову. Одежда на мне дымилась и тихо потрескивала.
— Джалу… — выдавила я сквозь рыдания. В глотке пересохло и саднило. Губы, запекшиеся от жара, почти не слушались.
— Джалу!!!
Резкий порыв горячего воздуха грубо протащил меня по полу. Ничего не понимая, я стала озираться полуослепшими от слез и пепла глазами, но не увидела ничего, кроме ревущего вокруг пламени.
…А потом меня накрыли темнота и прохлада. Я замерла, словно спеленутая коконом, который враз поглотил весь удушливый жар, грохот обрушивающихся стеллажей, треск горящего дерева и, кажется, все мои страхи заодно… Стало так тихо, что я не слышала даже собственного дыхания, и лишь один звук разрушал это ледяное безмолвие… «Тук-тук-тук» — грохотом отдавалось в мозгу биение чужого сердца. Огромного, сильного сердца. Я вдруг отчетливо поняла, что произошло — меня накрывали драконьи крылья. Еще до конца не веря, я протянула руку, коснулась шершавых, холодных, как ледышки, чешуек.
Не в силах больше сдерживаться, я зарыдала от облегчения. Спасена! Джалу услышал меня!
Чешуйки под ладонью затопорщились, драконья грудь надулась, как гигантский парус, заставляя вжиматься в пол. Руку обожгло невыносимым холодом, и я со вскриком отдернула ее. Спустя пару секунд грудь опала — дракон выдохнул…
Грудь надувалась и опадала снова и снова, так долго, что я потеряла счет времени…
Все члены онемели. Я лежала, съежившись на полу, придавленная драконьим телом, и чувствовала, как замедляется в жилах кровь, превращаясь в текучий лед.
Зубы отстукивали чечетку, теперь я боялась, что попросту умру от холода.
Наконец дракон разомкнул крылья. Я инстинктивно сжалась, ожидая ревущего пламени в лицо, но щеки обожгло лишь ледяным порывом ветра.
Поднявшись на трясущихся ногах, я протерла глаза. Вокруг громоздились черные ледяные глыбы. Лед покрывал все: пол, стены, обломки стола и стеллажей.
Библиотека сильно пострадала, но я видела, что многие из книжных стеллажей все еще целы, хотя и покрыты толстым слоем изморози.
Черный, отчаянно верещащий комочек спикировал мне на макушку, запутался в волосах и шлепнулся в подставленные ладони.
Всхлипывая от облегчения, я прижала Хууба к щеке. Он принялся яростно вылизывать мое заплаканное лицо.
— Все хорошо, малыш… — прошептала я срывающимся голосом.
Мне очень хотелось верить собственным словам, но я знала, что это не так.
Все было очень-очень плохо.
Тяжелый протяжный стон, раздавшийся над головой, заставил вздрогнуть и испуганно попятиться.
Я медленно подняла глаза. Скользнула взглядом по сложенным кожистым крыльям, массивной шее… увенчанной острым гребнем голове…
Джалу не смотрел на меня. Тусклые янтарные глаза блуждали по развалинам библиотеки.
Сглотнув слюну с привкусом гари, я прижала Хууба к груди.
— Джалу…
Дракон повернул ко мне клыкастую морду. Было странно наблюдать, как по звериным, покрытым чешуей скулам ходят вполне человеческие желваки.
Он смотрел на меня долго, и выражение обычно теплых янтарных глаз пугало до колик. Язык словно прилип к гортани, и я не могла выдавить ни слова.
Я сделала несколько осторожных шагов к двери. Джалу продолжал смотреть не отрывая глаз. Из ноздрей валили густые клубы пара.
— Прости меня… — прошептала я, с трудом поборов страх.
Глаза дракона полыхнули яростью. Казалось, что ад, бушевавший здесь несколько минут назад, теперь переместился в его глазницы. Огненная лава выплеснулась мне в лицо.
— УБИРАЙСЯ!!! — страшный рев потряс своды башни.
Шарахнувшись от дракона, я споткнулась о кусок обглоданной огнем древесины и едва не упала.
Когда я выбежала из библиотеки, перед глазами все еще стояли безумные глаза Джалу, полные ярости, гнева… и боли.
Я бежала по лестнице, ничего не видя перед собой, как слепая, хватаясь за холодные осклизлые стены.
Что же я наделала?! Что я наделала…

ГЛАВА 10
КЛЮЧ ОТ ВСЕХ ДВЕРЕЙ

Весь остаток дня после случившегося я провела в своей комнате, терзаемая угрызениями совести. Лишь когда оба солнца скрылись за горизонтом, а под окном засвистели, разрезая крыльями воздух, ночные птицы, мне удалось забыться тревожным сном.
Наутро я проснулась с тяжелым сердцем и окончательно озверевшим желудком. Твердо решив, что не собираюсь провести в промозглой комнате остаток дней, и ежели помирать, то хотя бы с чем-нибудь съестным в зубах, я направила свои шаркающие от бессилия стопы на кухню.
К моему облегчению, она пустовала. Как, впрочем, пустовали кастрюли, сковородки и полки шкафа. Дракон, видимо, уже вершил свою страшную месть, отлучив еретичку от провианта. В тоске я стала грызть единственную найденную морковку — она была вялой и безвкусной, как вата, но моему желудку, в отличие от меня, было плевать.
Я быстро управилась с овощем и хотела было возобновить поиски, когда дверь с угрожающим скрипом отворилась.
Словно в замедленной съемке, я наблюдала, как в дверном проеме появляется Джалу — высокий, мрачный и неотвратимый, словно смерть.
Как кролик на удава, я глядела в его осунувшееся лицо с залегшими под глазами тенями и думала о том, что если рано или поздно в жизни каждого человека наступает момент под названием «трындец» — то в моей жизни он уже наступил.
— Проголодался? — Голос Джалу звучал почти ласково, так что мне немедленно захотелось превратиться в какую-нибудь утварь и слиться с интерьером.
Я отчаянно замотала головой, понимая, что прямо сейчас нужно найти слова: извинений, оправданий — да какие угодно! Но язык, как назло, не слушался — ватным комком залепил глотку, не давая вдохнуть.
— Ты кушай, кушай… — со странным выражением во взгляде сказал дракон. Так я обычно смотрю на свежие ванильные булочки в столовой.
Я хотела было сказать, что есть мне нечего, и для наглядности продемонстрировать обгрызенный морковный хвостик, но вместо этого лишь громко икнула.
Хууб, все это время копошившийся за пазухой, почуял, что пахнет жареным, и сообразительно притворился спящим.
Джалу тем временем придвинул стул поближе, сел напротив меня, опустив подбородок на скрещенные руки.
— У Бога-Дракона есть двое сыновей… — начал он низким вибрирующим голосом, от которого по спине забегали мурашки. — Старший, Таль Ур, олицетворяет порядок и созидание. Смертные называют его Создателем и чтут как единого Бога. Он представляется им высоким седобородым старцем в белой робе…
Я хмурилась и кусала губы, не понимая, зачем Джалу это рассказывает.
— Второй сын, Ваал Гал, олицетворяет хаос и разрушение, — с каменным лицом продолжал дракон. — Смертные страшатся его. И не зря: Ваал способен вызывать разрушительные торнадо, засухи, землетрясения… пожары.
Я сглотнула, в горле першило.
— Говорят, тот, кто осмелится изобразить Ваал Гала, обрушит на себя всю его ненависть, поэтому никто не знает, как он выглядит. — Джалу криво усмехнулся. — Мне же выпала великая честь: я знаю!
Сообразив, что уже несколько минут забываю моргать, я отчаянно захлопала ресницами.
Все внимание приковывали тонкие губы — то приоткрывающие, то будто стыдливо прячущие влажные клыки.
— Теперь я знаю, что он маленький, ушастый, будто гремлин, и рыжий. А еще жутко нахальный.
Я насупленно шмыгнула носом. Намек Джалу был прозрачнее некуда.
— И во всю тощую задницу у него — свежие шрамы.
Я невольно сильнее вжалась в стул. Сказала, заикаясь:
— Н-нет у меня шрамов…
— Будут, — ласково улыбнулся Джалу. — Я как раз розги замочил.
Чувствуя, как сердце быстро собирает чемоданы и переквартировывается куда-то в область левой пятки, я сделала последнюю попытку вразумить кровожадную рептилию:
— Детей бить нельзя, это аморально!
— Хорошая порка никому не повредит, — философски ответил Джалу, ковыряясь пальцем в зубах, — тем более непослушным детям.
Помусолив кулаками слезящиеся глаза, я жалобно воззрилась на дракона.
Вообще, он был на удивление спокоен после случившегося. Когда я убегала из башни, то мысленно уже прощалась с жизнью, но сейчас шансы на выживание виделись мне все отчетливей.
— Ты… разве не сердишься?
Через секунду я уже пожалела о своем вопросе.
Дракон перестал улыбаться. Глаза его опасно сверкнули. В который раз за день первобытный ужас заставил волосы на затылке встать дыбом. И все же, несмотря на страх, глубоко внутри зазвенел радостный колокольчик — глаза, полные огня и ярости, нравились мне гораздо больше, чем тусклый бессмысленный янтарь, в который они превратились, когда Джалу осматривал развалины сгоревшей библиотеки…
— Сержусь? — сипло переспросил он. — Да я в ярости!
Дракон вскочил со стула, склонился надо мной, крича прямо в лицо. Он судорожно сжимал и разжимал кулаки, скрюченные пальцы тянулись к моему горлу. В какой-то момент показалось, что Джалу ударит меня — такими страшными были его глаза и кулак, как гильотина, занесенный над моей головой. Хотелось испуганно сжаться, но вместо этого я выпятила грудь и изо всех сил зажмурила глаза, решив с достоинством принять заслуженный удар.
— Ты… Ты… — Дракон задыхался, его горячее дыхание опаляло кожу. — Ты почти уничтожил то, на что я потратил половину своей жизни!!! Ты, мелкий недоносок, человеческий выродок, тупая домашняя зверушка!!!
Не выдержав, я разревелась. Слезы просто текли по щекам. Я ничего не могла с собой поделать, кусала воспаленные губы, стараясь сдержать плач, но соленая влага лилась и лилась, словно внутри меня прорвало незримую дамбу. Весь ужас, страх и более всего угрызения совести, накопившиеся во мне за все это время, сейчас рвались наружу, вытекая вместе с горькими даже на вкус слезами.
Джалу отшатнулся от меня, как от прокаженной. Теперь он смотрел незнакомым, совсем чужим взглядом.
— Больше тысячи лет… — мертвым голосом сказал он. — Больше тысячи лет, глупое ты создание, я собирал эти книги из разных уголков мира. На полках моей библиотеки хранились такие знания и секреты, о каких простые смертные не способны даже помыслить! И за жалкие пару минут ты уничтожил все! Видит Бог-Дракон! Еще каких-то две сотни лет назад я бы, не раздумывая, разорвал тебя на куски, а голову нанизал на башенный шпиль…
Я схватилась руками за грудь, давя рыдания и пытаясь удержать бьющееся словно в предсмертной агонии сердце.
— Мне так жаль… — прорыдала я. — Господи, Джалу, мне правда так жаль…
Дракон не слушал меня, глядел равнодушно куда-то поверх головы.
— Но теперь я другой, так уж вышло… Должен уметь прощать. И я прощаю тебя, дитя.
Я продолжала всхлипывать, бормоча какие-то бессвязные извинения.
Ощутив теплую ладонь на затылке, я подумала, что окончательно повредилась рассудком.
— Порой ты действительно удивляешь меня, Лис. Хотя мне казалось, я разучился удивляться… Как ты смог выжить в своем мире, если едва ли не каждый твой шаг ведет к гибели? Я уже почти верю, что встретил самого демона разрушения под шкуркой маленького лисенка…
Я подняла заплаканные глаза… и не поверила им. Дракон улыбался — по-настоящему, тепло и немного грустно, как бывало прежде. Мне сразу захотелось рассказать ему правду — про книгу, про стих, оказавшийся страшным заклинанием, про странный огонь, сжигающий даже камень…
Но я вовремя прикусила язык, вспомнив, как ненавидит Джалу магию, и побоявшись, что утихшая ярость выплеснется на меня с новой силой.
— Я ведь случайно… — прошептала одними губами, ловя спокойный сейчас, как золотая пустыня, взгляд.
— Знаю. — Пальцы нежно взъерошили мои волосы, я даже зажмурилась от удовольствия. — Хочешь есть?
Я усиленно закивала, мой аппетит не смогло бы испортить даже известие о конце света.
Немного походив по кухне, погрохотав кастрюлями и плошками, Джалу наконец извлек с верхних полок шкафа, куда я не смогла дотянуться, несколько ржаных лепешек и головку сыра.
— Я ничего не успел приготовить, поэтому поедим всухомятку. — Разломив сыр, он положил ароматный золотистый кусок на лепешку и протянул мне.
— Это ничего, — пробормотала я, тут же набив рот, — фее рафно фкусно!
Джалу ел медленно, отламывая маленькие кусочки, поглядывал на меня смеющимися глазами.
Доев, я уставилась на него сытым, осоловелым взором. Буря утихла, и, почувствовав себя в безопасности, я была готова завалить Джалу множеством возникших вопросов, острыми кошачьими коготками скребущими по моему любопытству.
— А… — начала было я, но запнулась, здорово опасаясь, что вновь разбужу в Джалу только-только прикорнувшего зверя.
— Что? — Дракон чуть выгнул светлые брови.
Решив, что терять особо уже нечего, я, как Матросов на амбразуру, бросилась на Джалу с вопросами:
— Что произошло в библиотеке? Там ведь все было в огне! А потом стало холодно… — я замялась, — и ты, кажется, дышал… Ну, мне показалось… Хотя нет, я ведь видела собственными глазами! И огонь так быстро утих…
Окончательно растерявшись, я замолчала.
— Льдом, — подсказал Джалу. — Я дышал льдом.
— Да! — обрадованно кивнула я. — Но разве такое возможно? Я хочу сказать, ты ведь дракон и дышишь огнем! Разве Драконы могут выдыхать лед?
Джалу пожал плечами. Привычным жестом пропустил светлые пряди через пальцы.
— Ользарские драконы могут.
Я почесала затылок, вспоминая короткие уроки географии, не так давно преподанные драконом. Ользар, если мне не изменяет память, это один из трех материков Мабдата…
— Значит, ты с Ользара? Это, наверное, очень далеко…
— Дальше, чем ты можешь себе представить, — с неожиданно ледяными нотками, заставившими поежиться, произнес Джалу. — Я сын Гарратуартской драконицы и Ользарского дракона, если тебе так уж любопытно. У меня два сердца и две пары легких, одна из которых способна выдыхать огонь, другая — лед. Подобная амбидекстрия — большая редкость среди драконов, между прочим.
Я восхищенно выпучила глаза. Мысленно прикинула, что на Земле какое-нибудь ЖКХ оторвало бы Джалу с руками и ногами — это ведь тебе и холодильная установка, и система отопления, и газовая плита в одном флаконе!
Чувствуя себя юным Остапом Бендером, я в возбуждении потерла руки.
— Лис, ступай… — В голосе Джалу звучала бесконечная усталость.
— Что?
Разработка грандиозной финансовой махинации с использованием крылатой рабочей силы была в самом разгаре, и я не сразу сообразила, что он имеет в виду.
— Ступать куда?
— Куда-нибудь подальше. Потому что еще несколько минут нашего с тобой общения — и я отрину все принципы любви к ближнему своему. И тогда уж, поверь, не погнушаюсь отведать обжаренной на вертеле человечины!
Я неуверенно хихикнула, давая понять, что оценила тонкий драконий юмор, но, натолкнувшись на вполне серьезный прищуренный взгляд, затихла.
Оценив по достоинству изображенный мною испуганный трепет, дракон с едва слышным стоном откинулся на спинку стула, закрыл глаза ладонью. Лицо его выглядело таким бледным и изможденным, что у меня защемило сердце. Наверное, он всю ночь не сомкнул глаз…
Если подумать, всего за две неполные недели я принесла Джалу столько неприятностей, сколько он не видел, наверное, за века существования в замке.
Мне стало стыдно. Прижимая сопящего Хууба к груди, я молча выскользнула из комнаты, давая себе твердое обещание, что до прибытия каравана больше не заставлю несчастного дракона нервничать.

* * *

На улице бушевала гроза. Широкими прозрачными лентами хлестал дождь, забрасывая брызги в открытое окно.
Время от времени хмурое небо, словно войлочную ткань, разрезали кривые ножницы молний.
Забравшись с ногами на кровать и зябко кутаясь в одеяло, я уныло жевала черствую лепешку, бессовестно стряхивая крошки прямо на пол.
На спинке кровати красовались глубокие и неровные, словно оставленные когтями хищника, зарубки.
Со вздохом я принялась ложкой, реквизированной из кухонного шкафа, ковырять очередную отметину — шел восемнадцатый день моего добровольного заключения в драконьем замке. До прибытия каравана, по прогнозам Джалу, оставалось шесть дней, если, конечно, торговцев не задержит в пути разыгравшаяся не на шутку стихия.
Завершив акт вандализма, я, как заправский Плюшкин, спрятала ложку за пазуху и с тоской воззрилась на размытый дождем безрадостный пейзаж: обрывки серых облаков в небе, сполохи молний и редкие черные птицы-грозовницы. Если верить Джалу, они предвещали путникам, не успевшим укрыться от ненастья, мучительную смерть.
После случившегося в башне пожара Джалу безжалостно отлучил меня не только от немногочисленных уцелевших книг, но и от своей сиятельной персоны. Почти все время он проводил в библиотеке — наверное, пытался привести ее в мало-мальски божеский вид. На мое предложение помочь дракон страдальчески закатил глаза и не пустил даже на порог.
Предоставленная сама себе, я вначале скиталась по замку, неприкаянная и одинокая, как Кентервильское привидение. Почти все двери по-прежнему были заперты, на кухне все реже появлялось съестное, и в замке мне не радовалась ни единая живая душа, кроме преданного летучего мыша.
Кстати, теперь он действительно был летучим — носился, как насосавшийся опиума, над моей головой, верещал что-то восторженное, пугая даже своих собратьев. Те сверкали красными возмущенными глазками из темных углов и клекотали ему вслед что-то неодобрительное.
Сообразив, что еще пара часов таких скитаний — и я форменным образом превращусь в бестелесный замковый дух, я заперлась в своей комнате, как монахиня в ските, решив посвятить все нерастраченное внимание и нежность окончательно ошалевшему от такого счастья Хуубу.
Сейчас я намеревалась разыграть партию в шахматы. Разложив клетчатую доску на кровати, я усадила на подушку Хууба в качестве оппонента и стала расставлять шахматные фигурки.
Мышонок немедленно хапнул всадника-меченосца розовой слюнявой пастью, задумчиво пожевал.
— Сударь, вы сразу решили вывести коня? Какой интересный стратегический маневр! — восхитилась я, отнимая у Хууба светло-зеленую фигурку и водружая ее на клетку «F3».
Своего гремлина я привычно вывела на позицию «Е6».
Мой противник медлил с решением, дергая влажным пятачком и наблюдая за мной внимательными, маслено поблескивающими глазками.
Приняв позу роденовского Мыслителя, я изобразила на лице потуги интеллекта.
Внезапно Хууб резким взмахом перепончатого крыла смел весь правый фланг моего шахматного войска, выудил из толпы поваленных фигурок ферзя и вгрызся в него с пугающим остервенением.
— Но позвольте, сударь! — возмутилась я. — Это грязная игра!
Дальше начало твориться полнейшее безобразие. Я пыталась отнять у Хууба незаконный трофей, тот хрюкал, огрызался на мою ладонь, не выпуская из зубов добычу, гигантской черной блохой прыгал по подушке и вообще вел себя, как последний криминальный элемент.
Шахматы рассыпались по доске и окончательно смешались.
Отобрав наконец у зверька обслюнявленную шахматную фигурку, я прижала его к груди и принялась щекотать толстое волосатое брюшко. Хууб не вырывался, блаженно прикрывал глаза пленочкой век, а под конец и вовсе включил свое уютное тарахтенье сломанной стиральной машинки, мурча с такой силой, что, кажется, даже кровать завибрировала.
Я широко зевнула, Морфей подкрался со спины и все норовил сграбастать в крепкие объятия. Я уже почти поддалась на его провокации, когда из сонного оцепенения меня вывело деликатное сухое покашливание.
Я едва не подпрыгнула, обнаружив, что в комнате мы с Хуубом теперь не одни: скрестив когтистые лапки, в позе лотоса прямо напротив меня на кровати восседало ушастое существо в красной тюбетейке с кисточкой и таком же бархатном, расшитом золотом камзоле.
— Давно не виделисс-сь, человеческий детеныш-ш… — сказал замковой, ощерив острые зубы в широкой ухмылке.
— Зазу! — обрадованно воскликнула я. — Какими судьбами? — И добавила, обиженно выпятив нижнюю губу: — Мог бы и раньше наведаться! А то, когда нужно, не дозовешься…
Замковой пожал плечами.
— Я, видиш-шь ли, был занят, девочка. Замковым быть — это тебе не плюш-шки по карманам тырить.
Я смущенно спрятала недожеванную лепешку под одеяло.
— Ну и чем обязана вниманию столь занятой персоны?
Меланхолично потеребив когтистой лапкой ухо, Зазу сощурил круглые желтые глаза:
— Сс-слыашал я, один надоедливый человечиш-шка на днях хозяйс-скую библиотеку едва дотла не сс-спалил…
Я опустила глаза, чувствуя, как стыд жаркой волной заливает щеки.
— Это вышло случайно!
— Ага, — хмыкнул замковой, — язык выучила сс-случайно, книгу открыла сс-случайно, единс-ственное заклинание на ардосском тоже сс-случайно наш-шла. У вас-с, людей, ежели неудача, то даже закономернос-сти сс-случайны. Ну да мой хозяин добрый. А ведь всс-сего пару веков назад и не за такую провинность зас-солил бы в бочке да ел, как закус-сь, на ужин… Да-а, с-сславное было времечко…
Под рубашкой суматошно забегали мурашки. Я поежилась, подумав, что не в первый раз уже слышу о кровожадном прошлом Джалу — сначала от него самого, теперь вот от замкового. И если слова дракона можно воспринять как нарочитую угрозу или даже бахвальство, то замковой, кажется, вполне серьезен — вон как глаза мечтательно жмурит, садист чешуйчатый…
— Так ты меня отчитать пришел? — спросила я хмуро.
Хууб, все это время сопевший у меня за пазухой, завозился и высунул любопытную мордочку.
— Это ш-шшто такое?! — От неожиданности Зазу даже подпрыгнул, как гигантский кузнечик. — Это… мыш-шь арахонс-ская, ш-што ли?
— Она самая! — гордо ответствовала я, успокаивающе поглаживая настороженного зверька по пушистому загривку.
Хууб, сверля гремлина черными пуговками глаз, ощерился и зашипел.
— У… у… уубери! — заикаясь, выпалил Зазу.
Замковой враз растерял всю невозмутимость и теперь медленно отползал к противоположной стороне кровати.
— Ш… шш… шельма ядовитая!
— Сам такой! — оскорбилась я, но все же вернула упирающегося зверька за пазуху. Прижала к груди, чувствуя, как взволнованно и быстро стучит маленькое сердечко. Похоже, мышонок испугался не меньше замкового.
— Одного укус-са хватит, ш-штоб отправить тебя к праотцам, глупая!
— Кусал уже! Как видишь, жива и здорова! — огрызнулась я.
Гремлин недоуменно помотал головой. Уши трепетали, как бумажные паруса игрушечной яхты.
Мы помолчали. Притихший Хууб едва слышно посапывал, тычась влажным носом в мою грудь.
— С-странный ты человеческий детеныш-ш, — сказал наконец Зазу, с задумчивым видом постукивая кончиком хвоста по одеялу. — Любопытный… Может, поэтому и терпит тебя Огненный Хасса-ба…
— Кто? — недоуменно переспросила я.
Замковой не ответил. Он смотрел куда-то сквозь меня из-под полуприкрытых кожистых век. Глаза его отсвечивали тусклым золотом в пасмурном полумраке комнаты.
— Ты вроде ключ хотела, от вс-сех дверей который? — выдержав томительную паузу, спросил он.
Я осторожно кивнула, не отрывая от хитрой мордочки настороженного взгляда.
— Надумала, ш-што предложить взамен?
Закусив губу, я всматривалась в бесстрастные янтарные шары с тонкими линиями зрачков, стараясь понять, с чего вдруг замковому проявлять такой альтруизм. Моя пятая точка явственно ощущала какой-то подвох.
— Знаешь, я и без того доставила Джалу множество хлопот… — сказала я со вздохом, честно попытавшись скорчить полную раскаяния мину. Нужно отдать должное: меня действительно мучила совесть за содеянное, причем несколько часов кряду — личный рекорд, между прочим! — Да и предложить мне особо нечего — все пожитки сгорели.
— Что ж, дело хозяйс-ское… — Зазу встал, утопая когтистыми лапками в холмиках одеяла. — Тогда я, пожалуй, откланяюс-сь…
— Постой! — Я подалась вперед и протянула руку, испугавшись, что замковой исчезнет в привычной манере — быстро и бесследно, как морок, вновь оставив меня в одиночестве.
— Сам приходишь, сам предлагаешь мне ключ… Зачем? Разве ты не замковой? Разве в твои обязанности не входит хранить драконьи секреты и сокровища как зеницу ока? Ты ведь знаешь, что… — Я поперхнулась, затем, помолчав немного, признала самокритично: — Что от меня одни неприятности!
Замковой потеребил пушистую кисточку тюбетейки, сказал нехотя:
— Запах человека в замке — это вс-сегда к бес-сспокойству. — И добавил едва слышно, себе под нос: — Вс-се внимание какой-то человечиш-шке, носитс-сся с ней, как демонолог с гримуаром, а бедному Зарзарзубе и слова доброго не с-сскажет…
Мне стало смешно. С трудом сдерживая расползающиеся в улыбке губы, я спросила:
— Да ты никак ревнуешь, Зазу?
Замковой вдруг прижал когтистые лапки к мордочке, став таким трогательным и беспомощным, что у меня екнуло сердце.
— Почему терпит… хозяин? Почему? Зарзарзуба не понимает…
Теперь он бормотал так тихо и быстро, что до меня доносились лишь сбивчивые обрывки фраз.
— Даже взял на душ-шу грех… не ос-сстановил… с-сожгла с-святыню… А он простил! Может быть, ес-сли… отдать… сс-сама…
Я удивленно покрутила головой. Надо же, какие мексиканские страсти творятся у меня на глазах! Я не вполне понимала, что происходит, но кристально ясным было одно: Джалу — не единственный, кто тяготится моим присутствием в замке. Ни одна живая душа не рада видеть меня здесь…
Чувствуя, как обида подступает пощипыванием в носу и глазах, я с силой потерла лицо.
Если мы с Зазу на пару начнем рыдать в четыре ручья, то к полудню, с нас станется, затопим ползамка, а всех собак опять повесят на меня.
— Эй, Зазу… — тихо позвала я.
Замковой не реагировал. Стоял, утопая лапками в одеяле, прижав уши к голове, и выглядел при этом таким несчастным, будто я стащила последнюю колбасу с его бутерброда.
— Эй! — Я нетерпеливо подергала гремлина за рукав.
Замковой глянул на меня дикими глазами — зрачки, вытянувшиеся в тонкие нити, почти терялись на фоне тусклого золота.
— Не могу отдать прос-сто так! — резким, неприятным голосом сказал он. — Не по правилам! Обмен! Предложи шшто-нибудь ценное!
Я нахмурилась, больно закусив губу. Зазу сам предлагает ключ? В этом чувствуется подвох, это странно… но чертовски соблазнительно. В драконьем замке за закрытыми дверями наверняка скрывается множество тайн, но секрет одной двери я особенно сильно жаждала разгадать. Она находилась в восточном крыле замка, между кухней и злосчастной библиотечной башней. Громадная, метров шесть высотой, из золотисто-бурого, похожего на бронзу металла, с невообразимой красоты драконом на створках, свернувшим кольцами длинное чешуйчатое тело. Вместо глаз на морде таинственно сияло два огромных рубина с песчинками золотых вкраплений. Камни теплые, словно живые — пару раз я пыталась их отковырять, конечно же, безуспешно. Нигде больше в замке я не видела подобных дверей…
Лис, соберись! Совсем скоро ты покинешь замок дракона… так неужели эта тайна так и останется неразгаданной?
— Я очень хочу что-нибудь предложить тебе, Зазу! — с жаром воскликнула я. — Но вот только не знаю что… Хочешь, столовое серебро для тебя стащу?
— Оно и так мое, глупое с-создание! — буркнул замковой, одергивая слегка помявшийся камзол. — Вс-се, ш-што принадлежит хозяину, принадлежит мне.
К моей неописуемой радости он стремительно превращался в знакомого сварливого Зазу.
— Ну, тогда… — Я замялась, лихорадочно шаря глазами по комнате.
Взгляд зацепился за шахматную фигурку, сиротливо затерявшуюся в складках одеяла. Сердце сжалось при мысли, что придется расстаться со своим сокровищем, но я решительно сказала:
— Знаю! Взамен я отдам тебе шахматы! Уж Джалу-то они точно не принадлежат.
— Ш-шахматы? — с едва уловимой заинтересованностью в голосе переспросил замковой. — Ш-што это?
— Игра такая, — сказала я. — Очень интересная!
Зазу фыркнул.
— Ты никак с-с баш-шни рухнула? У меня нет времени на игры!
С деланым равнодушием я пожала плечами.
— А у Джалу есть. Его любимая игра, между прочим. Правда, она на двоих рассчитана — в одиночку скучно играть. Так что сидит твой хозяин по вечерам в своей комнате — а вокруг тоска, ни души, и партийкой не с кем перекинуться… Бедный-бедный Джалу… Что ему остается? Опустошать винные запасы да разговаривать с самим собой. И непонятно, к чему он такими темпами придет быстрее — то ли к сумасшествию, то ли к банальному бытовому алкоголизму…
Сообразив, что бурная фантазия ведет меня куда-то уж совсем не в ту степь, я заткнулась.
Насчет любимой игры я, конечно, приврала. Но, по крайней мере, Джалу знает, что это за зверь такой — шахматы.
Глянула на Зазу — и обрадовалась, увидев, что замкового по-настоящему проняло. Лапки судорожно сжались на груди, уши, как лишенные ветра паруса, уныло опустились, а в глазах стояла такая душераздирающая тоска, что мне даже стало как-то совестно.
— Ну, может, все не так уж плохо… — попыталась я успокоить расстроенного замкового.
— С-согласен! — решительно перебил меня гремлин. — Показывай с-свои ш-шахматы!
Долго упрашивать меня не пришлось — собрав разбросанные по кровати фигурки, я стала раскладывать их на доске.
— Всего шахматных фигур по шестнадцать на каждого игрока…
Зазу оказался прирожденным шахматистом, схватывал все на лету и под конец даже пару раз обыграл меня — если я и поддавалась, то совсем немного.
Так что через добрых четыре часа беспрерывной игры замковой наконец покинул мою комнату, прихватив с собой шахматную доску.
Я же осталась сидеть на кровати, устало глядя в одну точку, не способная собрать разбредшихся по голове сытых тараканов мыслей.
И все же усталость эта была счастливой, потому что ладонь теперь приятно оттягивала теплая тяжесть ключа…

ГЛАВА 11
«ЗАМОК, ГЛЯДИ, У МОРЯ…»

С четверть часа я мучилась почти гамлетовским вопросом: открывать или не открывать таинственную дверь с изображением дракона. Вариант «не открывать» — всяко выходил разумней. Во-первых, не факт, что если инцидент в библиотеке сошел мне с рук, то и на этот раз все обойдется — раздраконить Джалу не так уж сложно, как показывает практика. Во-вторых, что еще страшнее, секреты у дракона могут быть не менее опасны, чем он сам.
Увы, здравомыслие никогда не было моим коньком, поэтому, зажав теплый, почти горячий ключ в потной ладони, я отправилась на поиски приключений.
Некоторое время я блуждала по коридорам. Уже были найдены основные ориентиры — кухня и лестница в библиотечную башню, но злополучная дверь все ускользала: то мерещилась за каждым углом, то таяла, как пустынный мираж.
Хууб, не желая покидать меня ни на секунду, молчаливой тенью скользил над головой.
В какой-то момент, когда я уже было отчаялась и почти решила вернуться в свою комнату, сильный порыв холодного ветра ударил в лицо, грубо растрепал волосы, ледяными пальцами пролез под рубаху.
Обхватив озябшие плечи руками, я стала озираться вокруг.
Я стояла на коридорной развилке. Сухой холодный ветер тянул из левого прохода.
Из носа немедленно потекло, от очередного ледяного порыва в горле запершило, и я закашлялась. Все промерзшее естество кричало о том, что пора сматывать удочки и возвращаться в спальню, под теплое одеяло… Но, решительно шмыгнув носом, я шагнула навстречу ветру. Никакая простуда не в силах диктовать условия моему любопытству!
Сделав пару шагов по коридору с необычно высокими потолками, я очутилась под открытым небом. Задрав голову, пару секунд изумленно разглядывала невообразимой красоты небосвод — звезды сияющим разноцветным бисером рассыпались по черной шелковой глади небес… И хотя я нежно люблю земное небо, но по сравнению с этим оно — как неумелая вышивка принцессы против расшитого золотом гобелена. И две луны… нет, это были все те же два солнца, но сейчас они не слепили, а ласкали взор нежным приглушенным светом.
Несколько раз восхищенно вздохнув, я опустила глаза, пытаясь сообразить, куда же на этот раз меня затащило неугомонное любопытство. Вполне могло оказаться, что я стою сейчас над пропастью — стоит сделать шаг, и вот я уже неумело пародирую «чайку Джонатана Ливингстона»…
Передо мной расстилалось широкое, метров тридцать в диаметре, каменное плато округлой формы.
Я зажала рот рукой, сдерживая испуганный вскрик… я была здесь не одна.
На краю плато, повернувшись ко мне спиной, сидел человек.
Сильный ветер трепал длинные волосы — в полутьме они казались очень светлыми, почти седыми. Мертвенной белизной отсвечивала кожа обнаженных широких плеч, спины с четко очерченными жгутами мышц и чуть выпирающими позвонками. Талию украшал массивный бронзовый пояс, ноги скрывала черная бархатная ткань штанов, так что во тьме казалось — передо мной джинн, наполовину лишенный физического тела…
Я шагнула назад, чувствуя, что мне здесь не место. Никогда не отличалась особой тактичностью и тем более хорошими манерами, но сейчас, глядя на этот бледный, похожий на призрак силуэт, я ощущала каждой клеткой, что прерванное уединение дракона будет самым кощунственным поступком в моей жизни.
Стараясь не шуметь, маленькими шажками стала отступать в глубь коридора.
— Лис…
Я вздрогнула. Мне показалось, или я действительно услышала голос Джалу, произносящий мое имя?
Нет… наверное, это ветер играет со слухом.
— Лис, останься, раз пришел. Подойди.
На этот раз голос дракона — низкий, приятный, чуть хриплый от ветра — звучал отчетливо. Я замерла, судорожно цепляясь за ледяные стены, не отвечая и стараясь даже не дышать. Как он узнал, что я здесь? Хотя что за глупый вопрос — от Джалу сложно скрыться, на то он и дракон… И нюх у него, поди, как у собаки, и глаз как у орла…
— Ну? Я жду.
С тяжелым вздохом я отлипла от стены и медленным, неуверенным шагом направилась к Джалу. Как девственница дракону на заклание, ей-богу… Хотя в каком-то смысле…
В нескольких шагах от мужчины я остановилась. Уши пылали, грозя превратиться в два уголька. Господи, о чем я только думаю?
— Садись.
Как зачарованная, я опустилась на холодный каменный пол. Поясницу немедленно заломило.
— Сюда, глупый.
Только сейчас я заметила, что дракон успел соорудить рядом с собой некое подобие насеста, сложив не пойми откуда взявшийся плащ.
Сглатывая ледяную слюну и чувствуя себя кроликом перед гигантским удавом, я подползла к дракону ближе.
Невольно взвизгнула, с резвостью блохи отскакивая назад — Джалу сидел, свесив ноги над пропастью. Над самой настоящей пропастью без дна. Видимо, эта часть замка возвышалась то ли над лесом, то ли над каким-то полем, потому что море непременно отражало бы звезды, я же успела разглядеть лишь бездонную темноту, окаймленную серыми обрывками облаков.
— Какой трусливый лисенок, — пробормотал Джалу, и во тьме мне почудилось, что губы его растягиваются в зловещей улыбке.
Я фыркнула. Не то чтобы я так уж боялась высоты, но когда тебе предлагают свесить конечности над самой настоящей бездной, да еще и устами чешуйчатой рептилии — невольно вспоминаешь судьбу несчастной Евы.
Джалу вновь усмехнулся, похлопал ладонью по сложенному плащу.
— Не бойся, я поймаю.
Три раза «ха!». Насупившись, я попыталась отползти еще дальше. Спину и бедра словно пронизывали ледяные иглы, ног я уже почти не чувствовала.
— Я ведь встану и сам притащу!
Окончательно сломленная стальными нотками в голосе, я, оставаясь на корточках, допрыгала до Джалу, как большая лягушка, и, немного помедлив, примостилась на мягкий насест под боком дракона. По телу растеклось спасительное тепло — то ли потому, что плащ был какой-то зачарованный, с подогревом, то ли оттого, что от Джалу веяло самым настоящим жаром, как от хорошей электрической печки.
Рядом с драконом даже висеть над пропастью было почему-то совсем не страшно.
Я снова уставилась на небо. На Земле такого зрелища не увидишь и в самую звездную ночь…
Молчание затянулось. Мне казалось, что я слышу тяжелое, чуть надсадное дыхание дракона даже сквозь завывания ветра, и от этого было так спокойно, что последние капли страха словно бы соскальзывали с кончиков пальцев, растворяясь во тьме.
Я скосила глаза на дракона. Вблизи казалось, что его бледная кожа светится изнутри. Зачарованная, я рассматривала хищный профиль, четко вырисовывающийся на фоне темного шелка неба, длинные ресницы, узкий рот с опущенными уголками, твердую линию подбородка…
Уголки губ дрогнули и потянулись наверх.
— Красиво, правда?
Я машинально кивнула. До сих пор я все никак не могла определиться с тем, какое впечатление производит Джалу. Иногда он мог выглядеть вполне привлекательным, но порой его внешность внушала страх.
Сейчас дракон был красив. Призрачной, едва уловимой красотой — как какое-нибудь неземное существо, озерный дух, пустынный мираж…
Сообразив, что вряд ли дракон спрашивает о своей внешности, я смутилась. Шумно сглотнув, переспросила:
— Что?
— Небо, — тихо, не глядя на меня, сказал дракон. — В вашем мире такого нет, верно?
Я пробормотала что-то маловразумительное, все еще чувствуя неловкость. В последнее время я вообще странно реагировала на Джалу, и с каждым днем это беспокоило все больше…
— Кстати, а почему ты не спишь? Уже поздно. Или ты… что-то искал?
Почти физически я ощутила витающее в воздухе, натянувшееся, как струна, напряжение.
Во рту стало сухо и горько. А что, если вездесущий дракон узнал о ключе? Зазу, получив желаемое, вполне мог сдать меня со всеми потрохами — с него станется.
Бросив затравленный взгляд на дракона, я замерла. Он смотрел на меня насмешливо и спокойно, улыбаясь уголком рта.
Неужели знает? Лишь сейчас я поняла, что все еще сжимаю ключ липкой ладонью.
— Не… нет, — заикаясь, сказала я, — просто не спится. Плохо сплю в чужих домах.
Ухмылка дракона стала шире. Блеснули чуть выпуклые влажные клыки — во тьме казалось, что они раза в два крупнее обычных человеческих. Выгнув светлую, как лунный серп, бровь, Джалу продолжал сверлить взглядом точку где-то в районе моей переносицы. Скрипнув зубами, я опустила глаза. Да он издевается!
— Смотри! — вдруг воскликнул он, больно хватая меня за руку.
Я обернулась, глядя в направлении, указанном его пальцем.
Некоторое время, приоткрыв рот, наблюдала удивительную картину: с запада на восток в ночном небе двигалась бесконечная огненная вереница. Примерно так в детстве я представляла себе кортеж Санта-Клауса. Прищурившись, я попыталась рассмотреть детали этого пламенного потока. В конце концов, чем черт не шутит? Все же другой мир, вдруг я и правда разгляжу упряжку с оленями да пухлого деда в безвкусном красном костюме, складывающего губы в традиционном «хоу-хоу-хоу»?
— Это хальюнги — огненные птицы, — голос Джалу прозвучал над самым ухом.
Я скосила глаза на дракона. Лицо его разгладилось, приобрело мечтательное, почти детское выражение.
— Они начинают свой жизненный путь в горах Аттогава. — Дракон говорил так тихо, что приходилось задерживать дыхание. Поборов робость, я придвинулась ближе.
— Это свободные горы, не принадлежащие ни одному из королевств. На их заснеженных вершинах хальюнги вьют свои гнезда. Едва окрепнув, они выбираются из гнезда и начинают свой первый и последний полет — полет длиною в жизнь. Они делают круг над всем Мабдатом…
— Над всем? — Я не смогла сдержать изумленный вздох. — Получается, он так мал, что его может облететь обычная птица?
— Отчего же, Мабдат почти соразмерен Земле. — Дракон пожал плечами. Сообразив, что все это время жалась к его плечу, как продрогший щенок, я смущенно отстранилась, враз почувствовав, как бесстыдные ледяные ладони ветра забираются под рубашку, щекоча и без того покрытое гусиной кожей тело. Я вспомнила, что давно уже не слышала и не видела Хууба. Повертев головой, обнаружила его висящим вверх тормашками у входа на плато, нахохленного и распушившегося так, что не было видно глаз.
— Но и хальюнги далеко не обычные птицы, — продолжал дракон, — их полет от одного конца мира до другого длится ровно двадцать лет: они летят без передышки, без остановок, без сомнений… Хальюнги стремятся домой, обратно в горы… Чем ближе они к родным местам, тем сильнее машут крыльями, тем стремительней рассекают воздух — и тела их начинают гореть… Так что в гнезда на вершинах гор Аттогава опускается уже пепел. Он лежит там, укрытый снегом, еще двадцать лет, чтобы по прошествии срока вновь возродить из пепла стаю юных хальюнгоа.
Дракон замолчал. Зачарованная рассказом, я наблюдала за вереницей: теперь мне четко виделись размашистые огненные крылья и тонкие вытянутые шеи — хальюнги уже добрались до восточного склона, а на западе вереница все еще не закончилась, так что казалось, будто небо разделено этой пламенной нитью на две половины.
— Красивая судьба, не находишь? Между прочим, сейчас мы наблюдаем чрезвычайно редкое зрелище, которое повторится лишь через сорок лет.
Я не ответила. Задумчиво теребила краешек драконьего плаща.
Надо же. Фениксы, оказывается, действительно существуют. Правда, в другом мире, под другим названием и с довольно странным образом жизни…
— Бессмысленная судьба, — тихо сказала я.
— Бессмысленная? — Прищурившись, дракон посмотрел на меня.
Я поежилась — в темных на фоне ночного неба глазах не было ни капли привычного тепла.
— Да! — буркнула я, упрямо поджимая губы. — Или ты хочешь сказать, что сгореть заживо на пороге собственного дома — это красивая судьба?
— В этом их предназначение. — От драконьего тела шел жар, но голос обдавал холодом. — Смысл жизни, если хочешь. Они знают, что их ждет в конце, чем предстоит пожертвовать. Их не мучают вопросы, на которые невозможно получить ответ. Они точно знают, кто они и зачем в этом мире… Я завидую такой судьбе.
Я сжала кулаки, неожиданно для себя распаляясь:
— В том-то и дело, Джалу! Они знают все наперед! Что случится через минуту, через год, через двадцать лет… В их жизни нет секретов, которые нужно открыть, вопросов, на которые нужно получить ответы, дверей, которые жаждут, чтобы их открыли… У них лишь один путь — по замкнутому кругу! Их жизнь скучна и бессмысленна!
Дракон молчал. С запоздалым страхом я наблюдала, как он сжимает побелевшие пальцы в замок.
В самом деле, что на меня нашло? Зачем я спорю с драконом? В конце концов, он все еще остается опасной хладнокровной рептилией…
— Ты рассуждаешь так… по-человечески. — Джалу смотрел на меня, криво улыбаясь одной стороной лица, как живое воплощение гётевского Мефистофеля. — Говоришь, секреты? О да! Вы, люди, всегда были охочи до чужих тайн, не важно, какую цену придется за них платить…
Как загипнотизированная, я смотрела в его глаза — огромные, расширенные от ярости, рассеченные напополам тонкой нитью зрачка.
Я хотела что-то сказать, возразить… но страх, словно живой организм, залепил глотку, почти лишая возможности дышать.
— Людская алчность идет под руку с хитростью. Вы всегда получаете желаемое, но всякий раз за это приходится платить не вам! — Джалу приблизил ко мне бледное лицо — сейчас, искаженное ненавистью, оно было почти уродливым.
Я закрыла лицо руками. Теперь, когда я не видела безумных драконьих глаз, стало легче дышать. С трудом ворочая языком, проговорила:
— Я не понимаю тебя, Джалу. За что ты так ненавидишь людей? Просто… я хочу сказать, что мы, в отличие от этих… как их… хальюнгов, не умеем и не хотим идти по заданному маршруту. Поэтому всегда и во все времена боролись за свободу. По крайней мере, на Земле! Не знаю, как у вас…
Я вздрогнула, почувствовав горячую ладонь на затылке. Дрожь, сотрясавшая тело, тут же пропала, и я расслабленно опустила руки. Странно и боязно, что я так доверяю этому дракону…
— Тогда почему вы, так ценящие свободу, все время пытаетесь отнять ее у других?
Джалу снова улыбался. Спокойно и чуточку грустно. В носу защипало от подступающих слез. С ума можно сойти от перепадов настроения этого дракона!
Мы помолчали немного. Справившись с неожиданно подкатившей истерикой, я задумчиво уставилась в небо.
Интересно… почему Джалу так обозлен на людей? Что они могли сделать такому сильному и опасному существу? Хотя… я горько усмехнулась… если здешний народ ничем не отличается от земного, то Джалу для них не страшнее, положим, ракетного танка.
Я осторожно повернула голову, всматриваясь в отрешенное лицо дракона. Он так говорил о свободе, будто был ее лишен. Если подумать… что я знаю о нем? Живущий в замке дракон — совсем один, за исключением замкового да выводка крысиных обитателей. Так что его может удерживать? Будь у меня крылья… да, будь у меня крылья — я бы облетела весь мир, как здешние сумасшедшие фениксы, разве только не стала бы кончать жизнь ритуальным самосожжением. Но с другой стороны, почему же я, попав в другой мир (совершеннейшее чудо, между прочим!), так стремлюсь вернуться домой? Значит ли это, что мои родители, друзья и привычный образ жизни — это то, что делает меня несвободной?
Я вцепилась руками в шевелюру и яростно поскребла затылок. Нет, нельзя мне слишком много думать, иначе голова начинает закипать, как нагретый чайник!
— Глупый лисенок… — Дракон неожиданно дунул мне в ухо.
Я тихо взвизгнула и отшатнулась в сторону, едва не свалившись в благополучно позабытую пропасть.
Сильные жесткие руки подхватили меня, обняли так, что захрустели косточки, заставляя прижаться к пышущему жаром драконьему боку. Я пискнула что-то возмущенное, но Джалу держал крепко, так что вскоре пришлось смириться. Тем более, откровенно говоря, не так уж мне это и не нравилось…
В молчании мы наблюдали за тем, как скрывается хвост огненной вереницы за грядой высоких черных гор на востоке.
Стало так тепло и уютно, что веки невольно потяжелели, а тело обмякло, ласково, но властно прижатое драконьей рукой. Уже сквозь сон я услышала, словно бы в отдалении, тихий и низкий, как рокот далекого грома, голос дракона:

С Тысячеоким в ссоре
Огненный небосклон…
Замок, гляди, у моря —
В замке живет дракон.

Бешеный от бессилья,
Выжженный, словно степь…
Нет у дракона крыльев,
Есть у дракона цепь —

Слабого, будто птицу,
Тащит обратно в клеть,
Так что напрасно тщится
Гордый дракон взлететь.

Льдом ему не согреться,
Пламенем не дохнуть…
Нет у дракона сердца —
Пеплом забита грудь…

Скорее всего, мне это снится. Джалу, декламирующий стихи, — больше похоже на полуночный кошмар, чем на реальность… Но все-таки как красиво и грустно…
Щеки захолодило от невольных слез. Последним, что я услышала, прежде чем провалиться в сон, были тихие слова, нашептанные прямо на ухо:

Время, ты неуклонно!
Скажут и про меня:
«Нет больше здесь дракона,
Пена лишь на камнях…»

* * *

Уснуть, свесив босые ноги над пропастью, не лучшая идея даже для дракона. Но Лис, приникший так близко, как вот уже полвека не смело ни одно живое существо, сопит с таким умиротворением, что веки невольно тяжелеют, и я ощущаю, как опасно замирает тело на грани сна и бодрствования. Чтобы прогнать сонливость, вдыхаю прохладный, одуряюще свежий воздух полной грудью, окидываю взглядом небосвод, черные, будто нарисованные тушью, гряды восточных гор… Но глаза снова и снова возвращаются к склоненной на мое плечо голове. Лицо у человеческого детеныша гладкое, белое, как у тальзарских красавиц, вечно скрывающихся от солнца под кружевными зонтиками, тонкие рыжие брови хмурятся чему-то, губы слегка кривятся, словно в недоумении или обиде. Что же тебе снится, дитя?
Рука невольно тянется смахнуть янтарную отросшую прядь, настырно лезущую к сомкнутыми векам, но я отдергиваю руку. Хмурюсь.
Стареешь, Джа Лу? К чему эти сантименты с едва знакомым человеческим детенышем?
С протяжным вздохом — осторожным и тихим, чтобы не разбудить тревожно завозившегося Лиса, — запрокидываю голову назад, закрываю глаза… Вслушиваюсь. Далекие пронзительные крики грозовниц обещают скорую бурю. В нескольких минутах лёта от замка начинается густой смешанный лес. В дегтярной темноте с трудом различимы его неровные очертания, но хорошо слышны шелест листвы да трескотня ночных птиц… от моего слуха не укрывается даже тяжелая поступь крупного немолодого хищника, продирающегося сквозь заросли. С восточной стороны замка, недоступной взору, доносится негромкий клекот моря, шипит пена на прибрежных валунах.
Невесело усмехаюсь своим мыслям — и с чего вдруг я решил прочесть мальчишке эти старые, почти забытые стихи, написанные в тоске первых лет заточения? Пена на камнях… что ж, рано или поздно любое живое существо постигнет подобная участь.
Незаметно для себя погружаюсь в вязкий, как кисель, тревожный сон…
Открываю глаза, пронзенный неожиданным болезненным ощущением — словно невидимый палач вонзил десятки ледяных игл вдоль позвоночника.
Это чувство… Забытое, спрятанное в дальний, казалось, наглухо запертый склеп души… Оно вернулось, заполнило меня, будто колодец отравленной водой… Это так странно, что некоторое время я просто прислушиваюсь к полузнакомым ощущениям.
Страх. Как давно я не задыхался в его липких объятиях? Кажется, целую вечность — но я-то помню, что лишь чуть больше двух веков назад.
В тот день… в тот самый день…
Я словно наяву вижу гибкое тело Ми Джа, бьющееся в болезненных судорогах. Она рвется ко мне, но горло беспощадно сжимает силовой аркан; пытается дышать огнем — но вместо пламени из глотки вырываются лишь пепел и дым.
А я, прижатый к земле не столько магической сетью, сколько собственным страхом, не в силах исторгнуть ни звука, лишь молча наблюдаю, как ее уводят от меня… я знаю, навсегда.
В тот день, уже распятый на пыточном колесе, я понял, что именно страх — не столько смерти, сколько оказаться лицом к лицу с уродливым одиночеством — делает меня слабее новорожденного котенка. Что если бы не он, подобно колодкам тогда сковавший мою волю, то, возможно, все могло быть иначе…
По подбородку из прокушенной губы течет кровь. Ну вот, снова ты за свое, старый глупый дракон! К чему вспоминать о том, чего уже не исправить?
Лучше вспомни о том, во что ты превратился, когда вместе со страхом утратил последние крупицы разума! Криво ухмыляюсь. Хорошенькое же тебе дали прозвище. Хасса-ба… Огненный Палач.
И все же откуда это полузабытое чувство? Взгляд бессмысленно скользит по гладкой щеке человеческого детеныша. Замираю, скованный уже не страхом — удивлением.
Так это из-за него? Хасса-ба, дракон, беспощадный монстр… боится за этого мальчишку?
Сраженный неприятной мыслью, невольно хочу оттолкнуть от себя тщедушное тело, но Лис крепче вжимается в мой бок, цепляясь худыми пальцами за штанины, шепчет что-то бессмысленно-умоляющее. Лишенный последней воли, опускаю руку на шелковистый затылок.
Как же так случилось, Лис, что свободолюбивый дракон теперь сидит на двух цепях, одна из которых намотана на твой хилый кулачок?
Затаив дыхание, снова прислушиваюсь… Там, внизу, глубоко в подземельях, куда не проникает даже самый настырный лучик света, слышен топот маленьких детских ножек. Они шлепают по грязи, по оледенелым каменным плитам, не боясь поскользнуться или пораниться. Слышу тихий, звенящий колокольчиком смех и бормотание… неясное, смазанное. Растревоженный незнакомыми эмоциями заключенного, гуль, подземный Страж, тоже прислушивается. Но не ко мне, потому что знает мелодию моих сердец… Он слушает — внимательно и жадно, как ровно стучит маленькое сердце у меня под боком.
С трудом давлю тихий негодующий рык. Не смей! Ты, жалкое порождение чужой злой воли, даже думать не смей! Прижимаю Лиса так крепко, что слышу, как похрустывают тонкие косточки. Захлопни пасть, гуль! Не отдам!
Замыкающие браслеты сжимают запястья, как костлявые лапы смерти, — все сильнее и сильнее, будто чуя мой страх…
Детский смех. Он слышит мои мысли, и те будят в нем голод. Теперь Страж ищет теплую кровь… Тихий жалобный писк, бульканье… Он пожирает крысу, чавкая и давясь требухой…
Встаю, подхватив Лиса на руки. Тот сопит, раздувая щеки, как хомяк. Что же мне с тобой делать, лисенок? Поскорей бы отправить домой — и избавиться наконец от невыносимого беспокойного чувства! Но, зная тебя, вполне справедливо терзаться опасениями, что умудришься влипнуть в очередные неприятности!
Запереть бы в комнате на три подвесных замка… Хотя чем тогда я буду отличаться от моих собственных тюремщиков?
С тяжелым вздохом покидаю каменное плато и иду в глубь коридора, бережно неся свою ношу.
Три дня. Мне осталось терпеть всего лишь три дня. В конце концов, что может случиться за столь краткий срок?
Лис взбрыкивает в моих руках, как тонконогая сайга в капкане. Вытянув руку, больно дергает за волосы. Недоуменно гляжу в безмятежное лицо. Дыхание ровное, ресницы слегка подрагивают — определенно, все еще спит. Хмыкаю и собираюсь продолжать путь, когда цепкие пальцы вновь зарываются в волосы, дергая что есть силы. Вот шельма неугомонная! Шиплю сквозь зубы, давя ругательства. С трудом сдерживаю желание разжать руки, позволив тощему телу грохнуться на пол. Но вместо этого лишь тихонько потряхиваю маленькое чудовище в воздухе, с отвращением осознавая, что веду себя, как какая-нибудь безумная мамаша, успокаивающая капризного младенца.
Опускаю голову и вздрагиваю, столкнувшись взглядом с темными и влажными, как листва даагского дерева, глазами, затуманенными сонной поволокой. Лис щурит припухшие со сна веки, бормочет что-то неясное. Невольно наклоняюсь ближе, чтобы расслышать.
— Др-рра-а-коша… — тихо мурлычет тот.
Насмешливо фыркаю и отстраняюсь. Что еще за нелепость?
Тонкие пальцы ласково гладят меня по волосам, и я отчего-то не спешу отбрасывать руку. Странное, но приятное ощущение.
— Дракоша хороший! — проникновенно сообщает мне Лис, затем откидывает голову назад и обмякает, разражаясь оглушительным сопением.
Весь оставшийся путь до комнаты Лиса хмуро кусаю губы.
Уложив мальчика в кровать, иду в гостиную, отыскиваю запыленное зеркало и, пожалуй, первый раз за долгие годы внимательно разглядываю собственное лицо.
Скалю зубы, оценивая величину клыков, хищно раздуваю ноздри, щурю глаза. И с чего вдруг ему взбрело в голову называть меня хорошим? Видит Бог-Дракон, в прошлые времена никто бы не осмелился! Я уж молчу про это его… «дракоша». Тьфу, да и только! Конечно, мальчишка спал, но все равно… как-то это… странно. Неужели я совсем не страшный? Может, плюнуть на все, попросить заезжих знахарей набросать парочку заклинаний и да отрастить густую суровую бороду?
Хохочу во все горло, вспугивая стайку летучих мышей под сводом потолка. Представляю себе это зрелище! Да ко мне ни одна живая душа на пушечный выстрел не подойдет!
Интересно, а в драконьем обличье борода сохранится? Снова хохочу, как ненормальный, хватаясь руками за сведенный судорогой живот. Долго отдуваюсь, приходя в себя.
Ох, Лис, что ж ты со мной делаешь, василисье ты отродье…
Но все же приятно — ладно уж, перед кем душой кривить? Ухмыляюсь огненным бликам на стенах. Хороший я, видите ли…
Разбросав по кровати руки, засыпаю быстро и крепко, как каменотес после трудового дня.
Хорошо, что никто не может этого видеть — потому что сон застает меня с совершенно идиотской улыбкой на губах.

ГЛАВА 12
ЗА ДВЕРЬЮ

— Наконец-то нашла… — прошептала я, в благоговении поглаживая искусно отлитые чешуйки.
Я стояла перед той самой заповедной дверью — в три человеческих роста, из темной, с золотистыми вкраплениями бронзы, с массивным литым драконом на створках.
Увы, я с легкостью нарушила данное себе слово не впутываться больше в неприятности. И нарушила бы еще с десяток подобных обещаний, потому что совесть моментально стала чистой, как слеза младенца, при одном взгляде на волшебную дверь, наверняка скрывающую за собой если не главные секреты мироздания, то все сокровища этого мира и еще нескольких параллельных — всенепременно.
— Это в последний раз, правда-правда! — пробормотала я, виновато глядя в оскаленную морду дракона. Его рубиновые глаза, мерцающие и будто живые, смотрели на меня с глубокой укоризной.
Ажурный золотой ключ, успешно выцыганенный у Зазу, вошел в скважину замка легко, словно смазанный маслом. Несколько раз с оглушительным скрежетом провернулся.
Я всем телом навалилась на дверь, и с третьей попытки створки поддались. Медленно, со скрипом поползли внутрь, увлекая меня за собой.
В лицо дохнуло сыростью, гнилью и еще чем-то непонятным, похожим на запах мокрой собачьей шерсти. По крайней мере, если мне не изменяла память, именно так пах дворовой пес Филька — жуткая помесь овчарки и лабрадора, стерегущий бабушкину дачу под Питером, имевший обыкновение летними вечерами дрыхнуть под влажными кустами малинника и при встрече набрасываться на меня с жаркими объятиями.
Сморщив нос, я тщетно вглядывалась в широкий коридор — тьма в его глубине была черной, как загустевшая тушь. Пришлось возвращаться к двери и выдергивать из настенного кольца факел.
Интересно, надолго ли его хватит? Немного потерзавшись, я все же решила не брать второй — в конце концов, мне нужна минимум одна свободная рука, чтобы рыться в несметных сокровищах!
Коридор без единого ответвления показался мне бесконечным. Я шла, то и дело поскальзываясь на влажных каменных плитах. Свет факела вспугивал стайки крылатых тварей где-то высоко под потолком, и я почти жалела, что не взяла с собой Хууба, оставив зверька сладко сопеть в тряпичном гнездышке. Может быть, в его присутствии было бы не так боязно слышать резкие, сильные хлопанья крыльев над головой, взрывающие тишину, как слабые петарды.
Громко струилась вода, но я никак не могла понять, откуда доносится звук. Я продолжала идти, уже чувствуя в продрогших ногах тягучую усталость, а коридор все не кончался. Единственное, что хоть немного радовало в этом постоянстве — я не рисковала запутаться в многочисленных развилках, которыми грешили другие коридоры замка. На этот случай у меня была даже приготовлена черствая лепешка, которую я собиралась крошить, отмечая путь, как какая-нибудь гриммовская Гретель. О том, как в оригинале закончилась вышеуказанная авантюра, думать не хотелось.
Так или иначе, крошки не понадобились, поэтому, перепрыгивая через глубокие выбоины в полу, я меланхолично принялась отщипывать от лепешки. Когда с ней было покончено, коридор неожиданно оборвался.
Некоторое время я стояла, внимательно вглядываясь в уходящую вниз лестницу. Увы, свет факела разгонял тьму лишь на несколько шагов вперед.
Глубоко вдохнув спертый, пропахший гнилью воздух, я стала медленно спускаться, стараясь не поскользнуться на влажных выщербленных ступеньках.
Вскоре лестница закончилась. Как можно выше подняв факел, я стала озираться вокруг. Скудное освещение выхватывало то неровные каменные стены, то низкий, угрюмо нависающий потолок.
Внезапно из темноты прямо мне в лицо оскалилась жуткая костлявая харя с черными провалами глаз и рядом гнилых зубов.
Заорав что есть мочи, я отпрянула назад. Благо факел я держала со рвением утопающего, цепляющегося за соломинку, — боюсь даже представить, что могло бы случиться, очутись я в кромешной тьме.
Справившись с первым приступом панического страха и сообразив, что никакая жуткая тварь не собирается набрасываться на меня из темноты, я нерешительно шагнула вперед.
Факельное пламя выхватило из пелены мрака человеческий скелет. Упрямо сжав зубы и поклявшись, что орать буду лишь в самом крайнем случае, я принялась разглядывать неожиданную «находку».
Скелет как скелет. Гладкие, словно отполированные, серовато-желтые кости с остатками полуистлевшей ткани, обмотанной вокруг бедер. В исторических музеях таких полно. Вот только музейные экспонаты имели обыкновение спокойно почивать под стеклом, в основном частями. Этот же был живописно прибит к стене, лодыжки и запястья пронзали толстые железные штыри.
Я невольно поежилась, представив эту страшную пытку — быть заживо пронзенным и подвешенным, терзаться невыносимой болью и медленно умирать от потери крови… Впрочем, с чего я решила, что этот несчастный непременно повторил судьбу Христа? Возможно, он был уже мертв, когда кто-то со вкусом Ван Гога решил украсить им стену…
Успокоив себя таким образом, я хотела было продолжить незаконную экскурсию со взломом, когда взгляд зацепился за тонкую золотую полоску. Изящный обруч охватывал череп, таинственно сверкая капелькой синего камня.
— Пятнадцать человек на сундук мертвеца… — гнусаво пропела я.
Нет уж, увольте, снимать украшения с трупов — это как-то пошло. Тем более впереди меня наверняка ждет не одна груда сокровищ.
С этой мыслью я решительно двинулась вперед.
Запах гнили, смешанный теперь с чем-то сладковатым и отвратительным, сгустился вокруг так, что, казалось, можно было потрогать его рукой.
Под подошвами кроссовок что-то сухо затрещало, я взвизгнула и ткнула факелом под ноги, всматриваясь в темноту.
Это был наполовину обглоданный остов крысиного трупа. Из бурого разлагающегося месива торчали белые кости ребер, голова смялась под тяжестью моей стопы.
С трудом давя рвотный рефлекс, я быстро отскочила в сторону.
Отчего-то мертвая крыса вызывала куда больше страха, чем человеческий скелет. Возможно, из-за того, что, судя по останкам, умерла она относительно недавно…
Меня пробрала дрожь. Что за существо смогло убить такую гигантскую тварь? Не скрывается ли оно где-то в кромешной тьме, поджидая очередную жертву?..
Конечно, можно предположить, что крысиные собратья попросту напали на нее всей толпой. Насколько мне известно, крысы не брезгуют каннибализмом.
Я в нерешительности потопталась на месте.
Может, пора уже и честь знать? Рвать когти, пока шкура цела?
Нужно смотреть правде в глаза, сколь бы ни была крива ее рожа: на этот раз никто не подоспеет на выручку. Джалу наверняка думает, что я спокойно почиваю под одеялом, сопя в две дырочки… Да и знай дракон, что я снова нарушила все мыслимые и немыслимые правила этого замка, — прибил бы сам, не дожидаясь ничьей помощи…
Свет факела лениво плясал на стенах, складываясь в пугающие фантастические узоры.
Нет, мне определенно больше нечего делать в этом страшном месте!
Я решительно развернулась лицом к той стороне, где, как я помнила, был выход.
А как же сокровища?
Я замерла с поднятой в суровом строевом шаге ногой.
Третий смертный грех в лице маленького красноглазого зверька, засевшего где-то между моей совестью и ее угрызениями, крепко ухватил незримыми лапками за плечи, не давая ступить ни шагу.
Со вздохом я развернулась и стала мелкими шажками продвигаться вперед. Воистину, Лис, алчность твоя безгранична! И когда-нибудь (искренне надеюсь, что не сегодня) она сведет тебя в могилу.
Звук текущей воды усилился. Я шла на него, облизывая пересохшие губы. Пить хотелось нестерпимо.
Антураж вокруг не менялся — осклизлые стены с редкими наростами мха в проемах каменной кладки, низкие своды потолка.
Мне стало зябко, и я с силой потерла свободной рукой заиндевевшие шею и грудь, только сейчас замечая, что воздух изо рта и ноздрей вырывается белыми облачками пара. Присмотревшись, можно было заметить легкую изморозь на стенах.
Зубы начали отстукивать прерывистую чечетку, грозясь прикусить язык.
Да что ж такое… Я забрела в драконий морозильник? Только не говорите, что вместо золота и бриллиантов в конце меня ждет склад соленых огурцов, грибов и кислой капусты! С этого подлого аспида станется…
Это, черт возьми, совсем не романтично!
Хочу теплую сухую пещеру с грудой сверкающих сокровищ, аккуратной пирамидкой сложенных в углу… Ну или, на худой конец, огромное озеро с прозрачной водой и расписной лодочкой у причала, которая сама довезет меня до маленького зачарованного острова, где в центре на песке, под намалеванным красной краской крестом меня ждет Тот Самый Большой Секрет!
Замечтавшись, я не заметила, что продолжаю маршировать вперед, как офицер на параде.
Внезапно страшный холод обжег лицо и оголенные предплечья. Резко вытолкнув ледяной воздух из легких, я отступила назад.
В двух шагах от меня возвышалась огромная каменная глыба. Метра три в высоту и столько же в ширину, черная, бесформенная, с глубокими, словно выеденными гигантскими жуками порами.
Холод, заставляющий вжимать голову в плечи и ближе придвигать факел, исходил, казалось, прямо от этого необычного камня.
Что-то странное творилось с моим телом.
Оно сделалось будто ватным, непослушным… словно бы не моим.
Я сделала шаг… еще один…
Черная глыба тащила к себе, будто я была мухой, а она — жирным пауком.
Все, на что меня хватило — поднять ступни носками вверх, бороздя пятками пол, но страшная невидимая сила выгнула тело дугой, захлестнула на шее незримый аркан, безжалостно потянула за собой.
В отчаянной попытке освободиться я ткнула факелом в сторону глыбы, ухмылявшейся мне своей жуткой пористой мордой.
Незримый аркан сильнее сжал горло, вырывая из груди сдавленный болезненный хрип… Пальцы бессильно разжались, факел шлепнулся на пол, зашипел и погас.
Все заполнилось густой и смрадной, как деготь, тьмой.
— Нет… — прохрипела я, — спа… си… Джа…
Черная глыба, утробно заворчав, словно хищник, наконец притянула к себе мое безвольное тело.
«Это вовсе не камень…» — поняла я запоздало, когда шершавая поверхность черного льда обжигающими поцелуями впилась в кожу.
Под их жадным напором упрямо теплившийся уголек сознания последний раз полыхнул, зачем-то выхватывая из памяти бледное яростное лицо светловолосого мужчины… и наконец погас…
Теперь я знаю, что чувствует муха, спеленатая липкой сетью паутины, будучи еще живой, когда паук вонзает в нее ребристые жвала и высасывает жизненные соки, постепенно растворяя в себе.
Лед тысячами игл проник под мою кожу — приморозил кровь к стенкам сосудов, остановил сердце, вырывал последние капли дыхания из заиндевевших легких…
Черная глыба льда, странное существо — не живое, но со своей волей и разумом. Сейчас оно полностью подчинило меня, впитало в себя, будто губка, лужицу растекшихся чернил.
Отголоски страха еще робко покалывали уголки сознания, но вскоре не осталось ни страха, ни самого сознания вовсе…
Меня не стало.
Не стало девочки Кати, все еще мнившей себя ребенком и до сих пор не научившейся быть девушкой.
Не стало забавного бесполого существа по имени Лис, совмещавшего в себе все излюбленные детские образы — от Карлсона до Питера Пенх.
Остался лишь лед — чернее самой тьмы.
Растворившись в нем, я почувствовала несказанное облегчение: не нужно было никуда спешить, ни о чем думать и беспокоиться. Все человеческие эмоции, доселе разрывавшие тело, казались теперь далекими, как эхо отшумевшей грозы.
Я — лед. Мне тысячи лет, и основы мироздания держатся на моем крепком холодном остове. Ничто не способно противиться мне. Ничто не способно разрушить меня. Рано или поздно я поглощу все, ибо так сказано в Предначертанном… 
Тонкая, едва заметная трещина юркой змейкой скользнула по неровной поверхности. Что-то шло не так. Что-то волновало и колебало эту, казалось бы, нерушимую глыбу…
Я снова стала собой — тело, вмороженное в лед, конечно, не освободилось, но сознание забилось, как узник в колодках, закричало истошно — казалось, мозг выворачивается наизнанку, заставляя кривиться от боли и ужаса.
Перед глазами безумным калейдоскопом заплясали картинки.
До чего же странно, когда члены скованы нестерпимым холодом, а видения — полны огня…
Огонь повсюду. 
Куда ни кинь взгляд — колеблется алая зыбь. 
Струя пламени сметает громоздкое деревянное строение, будто карточный домик. Рушатся горящие балки, вздымаются в воздух густые жирные клубы дыма и фейерверки искр. 
Я слышу крики — кто-то остался там, под обломками. 
Это не вызывает во мне ни жалости, ни сочувствия… Не уверена, что вообще знаю о таких эмоциях. Сейчас грудь распирает ярость — именно она зарождает в сильных, раздутых легких новый поток пламени. С ликующим ревом выдыхаю его, очерчивая гигантский полукруг. Крики — то зверино-хриплые, то тонкие, птичьи — исполнены страхом и болью, они ласкают мой слух, подобно звукам эльфийской лютни. 
Я бью крыльями, взмываю над пожарищем — высоко, чтобы бушующая внизу геенна не затянула меня внутрь. 
Я ликую. Я хохочу, хотя это невозможно драконьей пастью, поэтому звуки, вырывающиеся вместе с остатками пламени из глотки, больше похожи на рев боевых ардосских труб. 
Замечаю, как черные точки снуют по земле — это человеческие отродья, словно термиты бегут от своего горящего гнезда. 
Вам не скрыться от меня, жалкие насекомые… Никому не будет пощады! Ибо нет вам прощения. Ни родителям — за бесславие, ни братьям — за слабость, ни детям — за то, что посмели явиться из людской утробы… Я уничтожу всех! И успокоюсь лишь тогда, когда последний человеческий выродок превратится в пепел и удобрит истерзанную вами землю! 
Пикирую вниз, с наслаждением ощущая, как зарождается в глотке огненный шар… 
Нет… Не надо… Нет!
Тело резко отшвырнуло назад — ледяная глыба выплюнула меня, как невкусную пищу.
Я крепко приложилась спиной о каменную стену, но боли не заметила. Сейчас я вообще почти ничего не замечала. Перед глазами все еще плясал огонь, а потрескавшиеся, запекшиеся от крови губы повторяли одно-единственное слово:
Хасса-ба… Хасса-ба! 

* * *

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем сердце успокоилось и перестало выпрыгивать из груди.
Обхватив дрожащие плечи руками, я пыталась собраться с мыслями. Промокшая до нитки одежда неприятно липла к телу. Из носа текло, и я отстраненно подумала, что наверняка простужусь…
Что, черт возьми, только что произошло? Меня вознамерился слопать кусок черного льда, но вовремя понял, что рискует заработать несварение? И эти видения, похожие на горячечный бред…
Хасса-ба… Короткое, напоминающее ругательство слово, оно было почти осязаемым — горьким и отдающим гарью на вкус. А еще странно знакомым.
Негромкий хруст заставил резко вскинуть голову. Я совсем забыла, где и рядом с чем нахожусь.
Округлая зала с низкими потолками и четырьмя массивными колоннами по краям была освещена так ярко, что я могла в подробностях рассмотреть каждый кирпичик в каменной кладке. А еще — неясные, полустертые и кое-где потекшие узоры на стенах. Не сразу я поняла, что густая черно-бурая краска — это кровь.
Разом навалились усталость и апатия. За сегодняшний день на долю моей психики выпало слишком много испытаний, так что, кажется, я утратила не только способность соображать, но и пугаться. Лишь легкое удивление всколыхнуло сознание: я ведь помнила, как зашипел и погас единственный факел, так откуда свет?
Ответ нашелся быстро — черная глыба льда словно полыхала изнутри. На моих глазах тонкие трещины, испещрившие пористую поверхность, разрослись, поползли по дрогнувшему телу ледяного великана, как жирные огненные змеи. Даже не пытаясь подобрать отпавшую челюсть, я наблюдала, как из трещин, словно кровь из ран, вытекает густая пылающая лава.
Сильный жар обдал лицо, стягивая кожу на скулах.
Нет, я определенно сплю! Уж слишком все происходящее похоже на ночной кошмар. Или на бред глубоко больного человека. Быть может, сейчас я лежу в кровати с температурой тридцать восемь и восемь и Джалу с озабоченным видом прикладывает мешочек со льдом к моему разгоряченному лбу…
Представив себе эту картину, я невольно расплылась в умиленной улыбке. Когда… в смысле, если (да-да, Лис, будь реалисткой!) я отсюда выберусь, то непременно притворюсь больной!
Из блаженных мечтаний меня вырвал очередной резкий звук. Громкий и сухой хруст — так ломаются под ногами ветки валежника, если идти через лес не по тропинке.
Медленно, будто прорываясь сквозь густой кисель, я повернула голову. Я думала, что утратила способность удивляться так сильно, до хруста в челюстях и вылезших из орбит глаз…
Господи, откуда здесь ребенок?!
Он стоял в зияющем чернотой проеме коридора, опустив голову со спутанными черными волосами и глядя куда-то в пол. На вид лет шести, очень худой, с иссиня-бледной кожей, в рваной робе, измазанной грязью и потеками чего-то бурого.
— Ты… кто? — Губы почти не слушались, голос походил на хриплое воронье карканье.
Ребенок молчал. Наверное, испугался моего жуткого голоса. Откашлявшись, я постаралась спросить помягче:
— Что ты здесь делаешь, малыш?
Худое тело дернулось, с какими-то странными ломаными движениями двинулось ко мне.
Отчего-то стало нестерпимо страшно. Еще страшнее, чем тогда, рядом с черной глыбой…
— Не подходи! — Неужели этот дрожащий, похожий на комариный писк звук — мой голос? — Я сказала, не подходи!
Не отрываясь от стены, я стала медленно отползать в сторону, подальше от странного существа.
Будто прислушиваясь, ребенок замер в нескольких шагах от меня. Как в замедленной съемке поднял голову…
И я поперхнулась сдавленным криком.
С худого детского лица глядели слепые выпученные бельма глаз — полностью белые, лишенные зрачков, как у глубоководной рыбы.
Ребенок протянул ко мне руку, под короткими обломанными ногтями запеклась кровь, и вдруг улыбнулся — так широко, что голова, казалось, развалится пополам. У него были мелкие желтые треугольные зубы и нездоровые, покрытые черными язвами десны.
Мне хотелось закрыть глаза, чтобы не смотреть больше в это жуткое, уродливое, совсем не человеческое лицо, но веки словно примерзли. Я таращилась на него, как кукла со стеклянными глазами. И видела, как за хрупкой детской фигуркой на стене вырастает громоздкая, бесформенная тень…
Перед напряженными до боли глазами в диком хороводе заплясали черные круги. На секунду взгляд расфокусировался, а когда я вновь смогла различать очертания вокруг, то увидела, как тварь, окончательно утратившая человеческие черты, группируется, подтягивает к животу лапы, неестественно выгнув вовнутрь колени.
За каких-то пару секунд она выросла раза в три. Раздалась в плечах, обзавелась массивными, свисающими почти до пола, как у орангутанга, руками, оканчивающимися черными когтями, похожими на ребристые ножи для разделки мяса. Голова оставалась прежней, маленькой, с черными спутанными волосами. Правда, теперь демонстрировала далеко не детскую нижнюю челюсть с торчащими пучками зубов.
Чувствуя, что не хватает воздуха, я попыталась вдохнуть, но легкие словно слиплись в плотный комок.
Издав глухой надсадный рев, тварь прыгнула.
Наверное, нужно было уклониться, броситься в сторону, заламывая крутое сальто, в лучших традициях боевиков… Но черт подери, какой из меня Ван Дамм… К тому же я так устала, что, кажется, буду рада, если все поскорей закончится…
Я обреченно закрыла глаза.
Клацнула зубами, прикусывая язык, когда жесткий поток воздуха ударил в лицо…
Ничего не происходило. Это было невозможно, но я все еще оставалась цела и невредима!
Утробное рычание, перешедшее в захлебывающийся визг, острой пилой прошлось по ушам, вырывая из оцепенения.
Резко и широко открыв глаза, я, все еще не до конца веря в происходящее, смотрела, как тварь, истерично вспарывая когтями воздух, падает на пол, а сверху на ней, выгнувшись дугой, похожий на лесную кошку, восседает светловолосый мужчина с белым, перекошенным от ярости лицом.
— Джалу! — Цепляясь за стены и ревя белугой, я поднялась на дрожащих ногах. — Джалууу…
Горячие соленые слезы заливали лицо, и я почти ничего не видела перед собой.
Он пришел! Я верила… Хотя к чему лукавить, нет, я уже не верила в спасение, но дракон снова рискует ради меня жизнью… Ради такой дуры, как я…
Джалу, сжимающий руки на горле твари, не поворачивая головы, резко бросил:
— Уходи! Сейчас же!
Я послушно побрела к выходу, не отнимая от стены ладоней, потому что дрожащие коленки все норовили предательски подломиться.
У коридорного проема, зияющего чернотой, остановилась.
Никуда я не уйду. Не уверена, что смогу чем-то помочь, но хотя бы дезертирство не ляжет позорным пятном на мою и без того не кристальную репутацию.
Да и вряд ли сейчас моей жизни угрожает опасность — разве сможет какая-то глупая тварь, похожая на упыря из малобюджетного ужастика, справиться с самым настоящим драконом? Ха!
…Что-то шло не так.
До боли закусив губу, я наблюдала за схваткой.
Взбрыкнув сильными, такими же когтистыми, как и верхние конечности, ногами, тварь отшвырнула Джалу в сторону легко, как какую-нибудь древесную щепку. Поднявшись, потрясла нечеловеческой уродливой мордой, с уголков раззявленной пасти стекала густая слюна.
Дракон быстро поднялся на ноги. Сгруппировался, низко опустив голову, прижимая к туловищу локти и чуть согнув колени.
В растерянности я пожевала и без того искусанную нижнюю губу. Что происходит? Почему он не превращается в огнедышащего ящера, наверняка способного в два счета расправиться с тварью?
Джалу стоял ко мне вполоборота, так что я могла видеть, как плотно сжаты его тонкие губы, образуя суровые, сильно старящие лицо складки у рта. Как сведены к переносице густые светлые брови. Как капелька пота стекает по виску…
Все просто, вдруг с отчаянием поняла я. Здесь очень низкие потолки. Попробуй Джалу превратиться — и он обрушит нам на головы тонны камня или же, что вероятнее, не сумев проломить потолок, будет раздавлен и скован в этой комнатке, как огромный зверь, запертый в тесной клетке.
Обхватив себя руками за плечи, я тихо заскулила. Что же ты наделала, Лис? Что же ты, василиск тебя раздери, натворила.
Тварь несколько раз провела перед грудью лапами, будто напоказ вспарывая воздух своим кухонным набором.
Джалу, внешне спокойный и равнодушный, как мраморная статуя, не двинулся с места. Слегка нагнулся вперед, ладонь скользнула за голенище высокого сапога, извлекая на свет короткий, в две ладони, кинжал с широким листовидным лезвием.
Когда тварь, утробно взрыкнув, бросилась к нему, дракон скользнул в сторону. Она двигалась, как разъяренный бронтозавр — разрушительно, сметая все на своем пути, но медленно и неуклюже; он — как юркая змея, стремительно, словно перетекая из одной точки в другую.
И все же силы были неравны.
Джалу, чьи движения выдавали опытного бойца, оставался обычным человеком. А человеку с этим существом не справиться — почему-то я была уверена.
Джалу кружился по комнате, как вьюн. Он все так же избегал прямого столкновения, но теперь задерживался возле когтистой туши на пару секунд дольше. И хоть за это время успевал всадить пару раз лезвие кинжала твари под ребра, это не доставляло ей особых неудобств — полоска стали входила не глубже чем на пару сантиметров, и черная кровь из неглубоких ран тут же свертывалась.
Дракон явно начинал уставать. Секундные задержки возле массивной туши становились все дольше, движения замедлялись, а лезвие кинжала все реже находило цель.
В какой-то момент тварь сумела зацепить дракона когтями, подмяла под себя гибкое тело, ломая, как тонкую древесную лучину…
Страшным усилием Джалу освободился из смертельных объятий. Тяжело отпрыгнув, замер в углу комнаты, привалившись спиной к стене и медленно сползая на пол. Волосы, упавшие на лицо, закрывали глаза.
Я с ужасом увидела, что располосованная рубаха на драконе от ворота до пояса пропитана кровью. Ярко-алые пятна, как бутоны мака, расцветали на белой ткани.
Охнув, я прижала руку ко рту.
— Джалу!
Мой крик, больше похожий на комариный писк, заставил дракона поднять голову. При виде меня его глаза полыхнули яростным огнем. Он скривил губы, сказал что-то, но я не расслышала.
Дракон был не единственным, кто обратил на меня внимание. Тварь, развернув длиннорукое уродливое тело, выкатила на меня похожие на теннисные шары бельма глаз.
Я попятилась.
В слюнявой пасти шевельнулся язык — толстый, розовый, как жирный червяк.
— Еда! — отчетливо сказала тварь. Голос у нее был совсем детский, тонкий и мелодичный, и от этого становилось еще страшнее. — Еда-а!
Бежать! Это определенно единственное, что сейчас нужно делать, но ноги, будто оплетенные невидимыми корнями, приросли к земле.
Тварь подходила неспешно, мелкими шажками, переваливаясь с ноги на ногу, — видимо, понимая, что дракон не представляет прежней опасности, а жертва скована страхом.
Под голодным собственническим взглядом я ощущала себя упитанной курицей-гриль, истекающей соком на вертеле.
Тварь остановилась в метре от меня, плотоядно облизнулась розовым языком. От нее несло, как от свалки, кисло-гнилостным смрадом.
Я сжалась, когда когти, так похожие на ножи для разделки мяса, вспороли воздух, но глаза не закрыла. Мамочка, умирать-то как не хочется…
Тварь все не нападала, водила передо мной когтистыми лапами, упиваясь страхом своей жертвы.
Голова отказывалась соображать, тело — двигаться, и лишь где-то на периферии, краем глаза я видела, как Джалу, шатаясь, идет вдоль стены, оставляя на камнях за собой бурые полосы. Сердце, которое, как мне казалось, от ужаса уже перестало биться, сжалось: мысль, что именно я привела нас с драконом к такой страшной гибели, была невыносимой и заслоняла все прочие переживания.
Не сразу я поняла, что дракон двигается в противоположную от нас сторону — прямо к истекающей лавой глыбе черного льда.
Добравшись до нее, Джалу приник израненным телом к глыбе, стал жадно слизывать лаву с оплавленной черной поверхности. Совершенно забыв о кровожадной твари у себя под носом, я в изумлении вытаращила глаза. Определенно, я тронулась остатками мозгов — зрелище было безумным, а еще очень смешным, потому что Джалу, вылизывающий сначала лед, а потом и собственные руки, залитые лавой, походил на кота, дорвавшегося до крынки со сметаной. Удивительно, но лава не причиняла ему ни малейшего вреда.
…Не знаю, как я умудрилась уклониться от страшного удара когтистой лапой. Тело, очнувшееся ото сна, действовало само — бросило меня к стене, больно приложив виском о каменную кладку, зато лезвия когтей со свистом разрезали воздух возле самого уха, задев лишь краешек мочки. Вниз по шее заструилась тонкая теплая струйка.
Тварь нависала надо мной, как Пизанская башня, и вот-вот грозила обрушиться всем великаньим весом. Смрадное дыхание опалило лицо, на щеку стекла вязкая вонючая слюна. Я попыталась закричать, но глотка выдала лишь жалкий скулеж побитой собаки.
Бог-Дракон, или как там тебя… Определись уже, что тебе делать с жалкой смертной, а? Сколько раз за сегодня я еще буду прощаться с жизнью?
Внезапно стало легче дышать. Тварь отпрянула назад, зашаталась и рухнула, как срубленное дерево.
На ее спине, упершись ногами в крестец, восседал Джалу. Выглядел он жутко — окровавленный с ног до головы, всклокоченный, страшный как черт.
Одной рукой дракон сжимал горло твари, другой наносил быстрые удары коротким кинжалом.
Расширившимися, наверное, до размера чайных блюдец глазами я наблюдала за жуткой схваткой, неожиданно превратившейся в кровавое избиение. Тварь билась под драконом, как рыба об лед, но так же безуспешно, не в силах освободиться от железного захвата. Лезвие, темное от крови, методично подымалось и опускалось, вонзаясь в плечи, шею и затылок твари.
Откуда в Джалу такие нечеловеческие силы? Или, может, все дело в той странной лаве, все еще густо вытекающей из ледяной глыбы?..
Тварь, почуяв приближение смерти, с силой взбрыкнула, освобождаясь от захвата и отбрасывая Джалу к стене, попыталась подняться. Дракон не позволил. Снова бросился, повалил на спину. В его руках больше не было ножа, и я забеспокоилась — пусть он и прибавил в силах, но все же с голыми руками против чудовища…
Переживания оказались напрасными. Издав низкий, совершенно нечеловеческий рев, Джалу резко опустил голову, вгрызаясь в бледное незащищенное горло твари. Ее глаза сравнялись по размеру с моими — надо же, не думала, что это чудовище способно удивляться…
Через несколько секунд все было кончено. Тварь лежала на каменных плитах, булькая разорванным горлом и подрагивая всем телом. Несколько последних судорог, и она замерла, распластав по земле скрюченные конечности и широко открыв в предсмертной агонии зубастую пасть.
Смешанные чувства осиным роем метались во мне: радость, облегчение, эйфория от мысли, что мы оба остались живы… Вот только страх, вязкий и осклизлый, как слюна чудовища, все еще холодившая щеку, не исчезал.
Взглянув на Джалу, я поняла почему.
Теперь он и сам походил на чудовище, с залитым кровью подбородком и безумными остекленевшими глазами.
Я шумно сглотнула. Дракон смотрел на меня.
Словно кролик, загипнотизированный удавом, я наблюдала, как пружинистой, осторожной, кошачьей походкой дракон идет ко мне. Как замирает совсем близко — я могу видеть глубокую рваную рану на груди, как только еще на ногах держится… Скольжу взглядом вверх, по ключицам, окровавленной шее, подбородку, оскаленным, сильно подросшим клыкам… Забываю, как дышать, натолкнувшись на выпученные, мутные, как запотевший янтарь, глаза. Зрачки такие тонкие, что почти незаметны.
Осознание болезненной иглой кольнуло сердце: передо мной не Джалу. Вернее, не тот Джалу, которого я знала. Дракон, нависающий надо мной, с бессмысленным взглядом, розовой лентой языка, облизывающей тонкие, алые от свежей крови губы, с подергивающимся, как у хищника, кончиком носа, для меня сейчас так же опасен, как и убитая тварь.
Значит, все-таки, Лис, сегодня твой Судный день.
Дракон вплотную приблизил ко мне лицо. Наши носы почти соприкасались, я чувствовала исходящий от него терпкий запах крови. Убьет. Нет никаких сомнений. Что ж… признай, Лис, ты заслужила. Как там говорится в старом кинофильме? «Она слишком много знала…»
Джалу неожиданно застонал — глухо, протяжно, совсем по-человечески. Ткнулся лбом в мой лоб. Затаив дыхание, я рассматривала длинные, слипшиеся от влаги ресницы.
Он вдруг рухнул на колени. Тяжелая горячая голова легла мне на живот. Так прошло несколько томительных секунд. Наконец я осмелилась робко коснуться спутанных волос, наклонила голову, вглядываясь в бледное лицо.
Дракон был без сознания.

ГЛАВА 13
ДОМОРОЩЕННЫЕ ВРАЧЕВАТЕЛИ

Бережно удерживая тяжелую, будто отлитую из свинца голову, я осторожно опустилась на колени — тело дракона тут же безвольно завалилось на бок. Поднявшись на дрожащих ногах, обхватила его за плечи, попыталась приподнять, но дракон был слишком тяжелым — я не смогла сдвинуть его даже на полметра.
Сжимая до хруста челюсти, я старалась не разрыдаться.
— Джалу… — Я погладила дракона по щеке. Кожа под ладонью была влажной и мертвенно-холодной.
— Джалу, очнись! — Горячие слезы хлынули, как река, прорвавшая плотину, обжигая лицо. Одна сиротливая капля сползла с кончика моего носа, тяжело шлепнулась на покрытый испариной и кровью лоб дракона.
Не зная, что еще сделать, я несколько раз с силой тряхнула Джалу за плечи. Он не приходил в себя, голова болталась из стороны в сторону, как у сломанной куклы.
— Прошу тебя, Джалу, очнись, ну пожалуйста! — Я уже ревела без всякого стеснения, громко, навзрыд, захлебываясь слезами — горькими, как полынная настойка.
Снова попыталась поднять его, на этот раз дрожащие руки даже не смогли оторвать тело от пола.
— Черт, почему ты такой тяжелый?! Я не могу… Что же делать… черт, черт, черт!
Я повторяла незамысловатое ругательство, как невоспитанный попугай, но это не помогало успокоиться. После второй неуклюжей попытки поднять тело рана на груди дракона, видимо, открылась, и теперь из нее сильными толчками выходила густая черная кровь.
При виде этого я разрыдалась еще сильнее, понимая, что если я ничего не сделаю в ближайшее время, Джалу умрет.
Но все, что я могла, — лишь осторожно положить голову дракона себе на колени, укачивая ее, как младенца. Тонкие губы посинели, черты лица заострились. Я никогда прежде не видела умирающих людей, но сейчас была уверена: Джалу почти стоял на пороге своего драконьего рая.
Бог-Дракон! Если ты все же существуешь, то, пожалуйста, помоги ему!
Вокруг сгущался сумрак. Я бросила безразличный взгляд на черную глыбу — трещины, покрывающие пористую поверхность, на глазах затягивались, словно она была живой и залечивала раны. Свет внутри глыбы постепенно угасал, оставляя нас в темноте.
Я перевела взгляд на дракона. Кровь из раны больше не шла, лишь пузырилась густой бурой пеной.
Что будет со мной, если ты умрешь, Джалу? Я ведь останусь совсем одна — в этом замке, в этом мире…
Слез больше не было. Только тоска, тупым ножом режущая изнутри, и страшная слабость во всем теле.
В какой-то момент я почувствовала, что в комнате мы больше не одни. Освещение стало совсем слабым, будто от угасающего факела, но я разглядела маленькую ушастую фигурку, скрючившуюся у ног дракона.
— Хозяин… — прошелестел знакомый голос. Сейчас он был полон боли. — Хозяин, зачем? С-снова ради нее… никчемной человечиш-шшки… Я знал, ш-шшто она погубит тебя, знал!
С этими словами замковой обхватил лапками драконью ногу, сотрясаясь в рыданиях.
— Зазу! — не веря своим глазам, прошептала я.
При других обстоятельствах я бы с радостью плюнула в эту наглую зеленую морду — за все хорошее и в первую очередь за косвенное покушение на мою жизнь, черт бы побрал этого ревнивого замкового и его ключ, подсунутый мне, как яблоко Еве… Но сейчас я была искренне рада его появлению.
— Зазу! — в слепой надежде затараторила я, захлебываясь словами. — Помоги мне, пожалуйста! Он слишком тяжелый, я не смогу поднять его наверх… Ты же можешь что-нибудь придумать, правда?
— Тыы… — Желтые шары глаз, казалось, могли прожечь во мне дыры. — Ты убила хозяина!
Гремлин ощерил мелкие зубы, не отпуская драконью ногу, будто та могла от него сбежать.
Неожиданно я ощутила, как во мне закипает ярость.
— Слушай сюда, ты, ящерица! — зло сказала я. — Во-первых, твой хозяин еще жив. Во-вторых, ты не меньше, чем я, виноват в том, что произошло! Так что будь добр, пораскинь остатками мозгов и подумай, как нам вытащить его наверх и перевязать раны!
Замковой несколько раз мигнул, явно ошарашенный таким напором, поскреб лапкой ухо.
— Я… я ведь маленький еще, — сказал он, жалобно скуксив мордочку, — и почти ничего не умею…
Глубоко вздохнув, я попыталась взять себя в руки. Ну, теперь хоть с этим все более-менее ясно — вот откуда ревность и детская задиристость. Очередная ясельная группа на мою голову…
— Хорошо. Но ты ведь маг, верно? Сможешь перенести нас отсюда, например, в мою комнату? Его нужно уложить в кровать, понимаешь?
— Это с-сложно, — прохныкал Зазу, вытирая слезящиеся глаза рукавами бархатного камзола. — Вы такие больш-шие! Я прежде никогда не телепортировал ничего крупнее себя!
— Ты должен, — сказала я твердо. — Даже не сомневайся, у тебя получится! — И добавила шепотом: — Иначе Джалу умрет.
— Я попробую… — Голос Зазу срывался на писк и дрожал.
Одной лапкой он все еще крепко обхватывал ногу Джалу, вторую протянул ко мне.
— Для телепортации нужно с-соприкосновение с предметом, не превышающим объем паромщика в значительной мере. Допус-стимо превышение в дес-сять, макс-симум пятнадцать раз, — хлюпая носом, быстро протараторил замковой так, будто цитировал выдержку из какого-нибудь «Пособия по перемещению в пространстве». И добавил чуть тише, себе под нос: — Ишь, отъелас-сь на халявных харчах…
Вздохнув, я не стала осуждать задиристого замкового. Осторожно, нехотя опустила голову Джалу на пол, придвинувшись к гремлину, протянула руку.
Черный острый коготок неожиданно резко и больно полоснул по ладони, я взвизгнула, попыталась отнять ее, но цепкие чешуйчатые пальцы крепко держали за запястье. По ладони из глубокого пореза потекла кровь.
— Плата паромщ-щику, — твердо сказал Зазу, и я перестала вырываться.
Я помогла замковому, все никак не желавшему отпускать драконью ногу, собрать немного крови с живота Джалу. Наконец все приготовления были закончены.
Зазу начал без предупреждения, так что в первые секунды перемещения я едва не задохнулась, потому что воздух исчез, стены и потолок закрутились в гигантскую воронку, цвета вокруг, как в неудачной акварели, поблекли и смазались…
А через мгновение я больно приложилась крестцом о ледяной каменный пол в своей комнате. Первые несколько секунд перед глазами плясали разноцветные круги, тело лихорадило, а еще меня страшно тошнило. Кое-как справившись со слабостью и загнав желание осквернить пол собственной спальни поглубже, я приподнялась на дрожащих руках и огляделась.
В нескольких шагах от меня, прямо возле кровати, неловко завалившись на бок, лежал Джалу. Вокруг него, театрально заламывая лапки и причитая что-то вполголоса, гигантской блохой прыгал Зазу. По крайней мере, если бы у драконов были блохи, выглядели бы они, я уверена, именно так.
С трудом поднявшись, я подошла к ним, присела рядом на корточки. Обхватив Джалу за плечи, осторожно перевернула на спину. Его сильно лихорадило. Кожа, еще недавно обдававшая холодом, теперь пылала. Грудь дракона вздымалась резкими рваными толчками. Обнадеживало одно: рана больше не кровоточила и бурая пена начинала быстро сворачиваться.
— Хозяин… — проскулил Зазу, дергая дракона за оборванный рукав, — Зарзарзуба не уберег хозяина… Позор своего рода…
— Зазу! — резко оборвала его я, почувствовав, как бессмысленные стенания будят во мне новую волну раздражения. — Ведь в арсенале твоих заклинаний наверняка есть что-нибудь, что может помочь! Какая-нибудь целительная магия или что-то в этом роде…
Замковой грустно покачал головой, уши у него опустились, прижались по бокам мордочки, как у щенка, застигнутого за воровством объедков из мусорника.
— Магия с-созидания — с-самая с-ссложная из вс-сех возможных. Лиш-шь адепты, да и то не вс-се, владеют ею…
У меня сжалось сердце. Я очень надеялась на другой ответ.
Пару минут спустя путем нечеловеческих усилий мне таки удалось втащить Джалу на кровать. Я скрючилась на краю кровати, чувствуя, как все сильнее сжимается жгут напряжения, охвативший внутренности. Мне было страшно. Впервые в жизни я отвечала за человеческую жизнь… и впервые за всю свою жизнь я была так беспомощна.
— Человечиш-шка… — только сейчас я заметила, что Зазу стоит возле меня, утопая лапками в одеяле, и таращится своими огромными желтыми, как два круга сыра, глазищами, — скажи, хозяин будет жить? С-скажи!
— Будет. Но недолго, — мрачно ответила я.
И увидев, как глаза замкового наполняются слезами, тут же устыдилась. Мстить таким образом было подло и мелочно с моей стороны.
— Зазу, послушай меня, — сказала я как можно серьезней, — обещаю, что сделаю все возможное. Но мне снова понадобится твоя помощь.
— Вссе ш-што с-смогу! — вскинулся замковой, выпячивая хилую грудь.
— Во-первых, нужна горячая вода. Много воды. А еще бинты.
— Бинты?
— Ну, какие-нибудь чистые тряпки.
Замковой понятливо закивал.
— Еще шшто-то?
— И неплохо было бы какое-нибудь лекарство — смочить тряпки. Найдешь?
— Могу приготовить отвар из корня рукколы, — с некоторым сомнением в голосе сказал Зазу. — С-снимает жар и убивает заразу.
— Пойдет, — кивнула я.
Через мгновение замковой исчез.
Со вздохом я склонилась над Джалу, вглядываясь в белое, словно присыпанное мукой лицо с капельками пота.
Может, и зря я не ходила на эти чертовы уроки ОБЖ. Хотя сильно сомневаюсь, что там рассказывают что-то чуть более информативное, чем «не суйте, дети, два пальца в розетку, иначе станете, как ваш учитель»… По крайней мере, что делать с человеком, умирающим от рваных ран, — точно не говорят. А если добавить, что никакой это не человек, а самый настоящий дракон и раны ему нанесла жуткая тварь, какой самое место в романах Кинга, то тут, наверное, и опытный хирург зайдет в тупик. Мои же знания первой помощи ограничиваются умением налепить пластырь на царапину…
И все же, глядя на беспомощного Джалу, чье тело время от времени сотрясали болезненные судороги, я не могла сидеть без дела.
В первую очередь нужно было избавиться от окровавленных лохмотьев. С предельной осторожностью я сняла с дракона рубаху, вернее, то немногое, что от нее осталось, осмотрела раны. За исключением порезов разной глубины, серьезных ран было три: одна, самая страшная, с черными от запекшейся крови краями, зияла на груди — прямо в центре; вторая, чуть поменьше, тянулась от подмышки, вниз, по левому боку и уползала красной змеей куда-то за спину; и, наконец, третья — на животе, совсем небольшая, но, похоже, колотая — она смущала меня сильнее всех остальных. Я мало что понимала в анатомии, но логика подсказывала, что именно здесь когти могли задеть жизненно важные органы.
Бурые запекшиеся струйки затекали за пояс штанов, так что, с трудом поборов смущение, я сняла и их. Чувствуя, что начинаю пылать как маков цвет, быстро осмотрела ноги и бедра. Не обнаружив серьезных ран, с облегчением накрыла дракона по пояс простыней.
Пусть я выступала сегодня в роли медсестры самопального госпиталя, но, черт возьми, мне всего шестнадцать и я впервые в жизни увидела обнаженного мужчину!
Присев на кровать рядом с Джалу, я взяла его за руку. Ладонь была мокрой и нездорово горячей.
Сцепив зубы, я смотрела на бледные тонкие губы с запекшейся кровью в уголках. Не стану плакать. Видишь, Джалу, я стараюсь быть сильной, пусть и не очень получается…
И я не разрешаю тебе умирать… Слышишь?! Ты ведь обещал покатать меня на спине… ну ладно, не обещал, но ведь мог бы! И сказки не все прочитал… и ничего о себе не рассказал толком…
В конце концов, ты ведь до сих пор не узнал, что я девушка! Не понимаю, как можно быть таким слепым! Глупая ящерица…
Ну вот, снова хлюпаю носом, дери меня саламандра…
— Я принес-с! — Восторженный вопль разорвал тишину, послышались грохот, металлический звон и звук расплескивающейся воды.
Вздрогнув всем телом, я отпустила руку Джалу и повернулась на шум.
Зазу, с сияющими глазами и довольной ухмылкой на всю морду, пошатываясь под ворохом каких-то тряпок, стоял в центре комнаты. Рядом с ним возвышалось гигантское металлическое ведро, исходящее паром…
Примерно через час Джалу лежал на кровати, спеленатый, как младенец. Вначале я обмыла его горячей водой, а затем перебинтовала чистыми тряпками, пропитанными какой-то целебной дрянью, притащенной Зазу в отдельном котелке. Пах отвар просто убийственно — приблизительно такой запах мог получиться у варева из дохлых крыс, но, если верить замковому, обладал неповторимыми целебными свойствами.
Отерев со лба пот, я отступила на шаг, любуясь делом своих рук. На всякий случай я обмотала дракона тряпками с головы до ног, так что теперь тот походил на свежемумифицированного фараона.
— Во мне умер Гиппократ! — сказала я с пафосом и устало села в ногах дракона.
Я погладила Джалу по руке — его все еще лихорадило, но, кажется, уже не так сильно.
Зазу пристроился рядом. Все это время он так активно помогал мне и даже ни разу не затянул волынку про свою «несчастную судьбу», что я почти была готова простить его за всю эту неприятную историю с ключом.
— Слушай, Зазу, — беспокойство за дракона чуть поутихло, и любопытство решило, что самое время ему проснуться, — а что значит для замковых «маленький»? Сколько тебе лет?
Зазу ответил не сразу. Стянув тюбетейку, почесал обнаружившийся под ней светлый хохолок.
— Пятьдес-сят три года два мес-сяца и три дня, — сказал он наконец, состроив смешную гримаску.
Не удержавшись, я хихикнула. Вспомнила себя в десять лет, когда так же тщательно подсчитывала прожитые годы, месяцы и даже дни, мечтая поскорее стать старше.
— Помнится, ты говорил про какие-то «славные времена», когда Джалу солил всех недругов в бочке и ел на завтрак… Неужели ты застал эти его кровожадные привычки?
Мордочка замкового стала еще кислее.
— Нет, конечно, — сказал он с неохотой, — это было очень давно. Отец рас-ссказывал.
— А где твой отец сейчас?
— Умер.
Я прикусила язык. Мне нестерпимо захотелось потрепать Зазу по его забавному светлому хохолку, но я не решалась. Наверное, малыш был совсем один в этом замке. За исключением Джалу, к которому он питал явно большие чувства, чем просто к хозяину…
— И ш-што нам теперь делать? — Выкатив золотистые шары глаз, Зазу смотрел на меня, как иудейский народ на Моисея.
Я все же не выдержала, рискнула положить ладонь на его макушку, легонько погладила. Замковой вздрогнул всем тельцем, прижал уши по бокам головы, ощерился, но ласку стерпел.
— Ждать, — сказала я тихо. — Ждать и надеяться.

* * *

Весь последующий день я почти ни на минуту не отходила от Джалу — стерегла его сон, как Оле-Лукойе, только вместо зонта в руках у меня была смоченная в прохладной воде тряпица, которой я время от времени обтирала пылающий жаром драконий лоб.
Все мои потребности на время словно притупились: не хотелось ни спать, ни есть, а уж последнее было для меня так странно, что пару раз в беспокойстве щупала свой лоб на предмет температуры — не подхватила ли, часом, какой заразы.
Даже Зазу забеспокоился — попытался было соблазнить меня сухой лепешкой с куском изрядно плесневелого сыра и огрызками вялой зелени, но безуспешно.
Вместе с аппетитом как-то незаметно испарился и страх, все это время мешавший дышать, раздиравший грудь, будто я умудрилась наглотаться чертополоха. На смену страху пришла, свернулась теплым котенком под сердцем надежда и с каждой минутой все крепла.
В первые часы после нашей с Зазу неумелой первой помощи Джалу было совсем плохо: он метался по кровати, комкал простыни и все пытался содрать повязки своими белыми, костистыми, словно бы похудевшими всего за сутки руками. Я хватала его за скрюченные ледяные пальцы, похожие на корни больного дерева, шептала что-то успокаивающее.
Всякий раз, когда я говорила ему: «Тихо, тихо, маленький», дракон сначала хмурился, недовольно поджимал губы, не открывая глаз, но после засыпал быстро и крепко.
Все это время Джалу не приходил в сознание, лишь один раз, больно схватив меня за руку, когда я пыталась протереть покрытое испариной лицо, напугал до смерти, притянув к себе близко-близко и заглянув в глаза. Взгляд у дракона был бессмысленный и мутный, но потрескавшиеся губы произнесли четко: «Ми Джа! Ми Джа…»
Помню легкое саднящее чувство, словно кольнули иглой под сердце. Я спросила у Зазу, кто это — Ми Джа, но тот сразу куда-то заторопился и исчез. Не выдержал, правда, дольше пяти минут — вернулся, сел в ногах дракона, мрачный и нахохленный. Больше я не спрашивала.
Он здорово помогал мне: кипятил воду, приносил свежие тряпки. Пару раз пытался закатить истерику, но я сурово пресекала поползновения, швырнув в него подушкой. А когда я с радостным возгласом сообщила, что у Джалу начинает спадать жар, замковой залихватски заломил тюбетейку набок и исполнил прямо посреди комнаты такой танец, что Шляпник со своей джигой-дрыгой обзавидовался бы!
С Хуубом, ревностно восседавшим все это время у меня на плече, отношения у Зазу все так же не клеились: на первых порах даже приходилось их разнимать — безобразники все норовили наброситься друг на друга, как бойцовские петухи.
Так что к вечеру я чувствовала себя заведующей то ли детским садом, то ли дурдомом, не знаю уж, что страшнее.
Когда Джалу наконец открыл глаза и надтреснутым голосом попросил воды, я думала, что разрыдаюсь от счастья, но все, на что хватило моего скупердяйского организма, — это маленькая усталая слезинка, скатившаяся из уголка глаза куда-то к виску.
Я придерживала дракона за голову, пока он жадно пил.
Страшно хотелось наброситься на него с бесцеремонными объятиями, но дракон выглядел таким измученным и слабым, что я решила повременить со слоновьими нежностями.
— Хозяин… — Замковой, свернувшись калачиком у ног Джалу, сладко посапывал, прядая ушами и время от времени бормоча своему хозяину что-то обожающее.
Я умиленно покачала головой. Утомился, бедолага.
— Лис…
Отставив миску с недопитой водой, я присела на край кровати, наклонилась ближе к Джалу — слабый голос был едва слышен.
— Живой… — Дракон улыбался мне потрескавшимися губами.
Я взяла его за руку, погладила не ледяные, как прежде, а уже чуть теплые пальцы.
— Живой-живой. Что со мной сделается…
— А это что? — Джалу скосил глаза на тряпки, обильно пропитанные отваром. Я отметила про себя, что кровь уже не проступает, но все равно неплохо бы сменить повязки.
— А это мы с Зазу тебя лечим.
В глазах дракона промелькнул нешуточный страх. Левое веко слегка дернулось.
— И я до сих пор жив?
— Именно поэтому ты и жив! — оскорбилась я.
Мне вдруг стало обидно до чертиков. Нет, ну надо же, беспокоишься за это хвостатое, не спишь, не ешь, душу, можно сказать, в каждую тряпочку с лекарством вкладываешь, а в ответ не только никакой благодарности, но еще и грязные инсинуации!
— Спасибо.
Я поперхнулась возмущением, быстро отвернулась, надеясь, что Джалу не заметил вспыхнувший на щеках румянец. Кажется, краснеть по поводу и без повода уже становится плохой привычкой, а ведь раньше невозмутимости моей физиономии даже на школьных собраниях мог позавидовать самый злостный двоечник…
Джалу завозился, попытался приподняться, но я не позволила, властно прижала за плечи к кровати:
— Двигаться нельзя, раны могут открыться.
Дракон хмыкнул. Дернул подбородком в сторону комочка у своих ног.
— Тебе Зарзарзуба ключ дал?
Я насупилась, поджала губы, чувствуя себя советским партизаном на допросе.
— Выпороть бы вас розгами на соленой воде… — Не дождавшись ответа, Джалу забрал у меня руку, принялся разминать пальцы.
— Детей бить нельзя, — со вздохом напомнила я. — Могу в углу постоять.
— Постой, — покладисто согласился Джалу.
— Что, прямо сейчас?
Я завертела головой, выглядывая ближайшие углы. Таковых насчиталось аж четыре штуки, один другого гаже — в паутине и порослях мха.
— Позже, — Джалу был сама доброта сегодня, — лучше расскажи что-нибудь.
— Что, например?
— Не знаю, — Джалу широко зевнул, хрустнув челюстью, — сказку…
Я бросила на дракона недоверчивый Взгляд. Шутит? Или издевается в своей обычной манере?
— Про Красную Шапочку могу… — неуверенно предложила я.
— Лесная дева в красном плаще? — скривился Джалу. — Эту знаю, небылица. Скажи, ты бы пошел в лес, облюбованный на зиму стаей лютозверей, без оружия и с недельным провиантом в корзине? Вот и я бы не пошел.
— Про золотую рыбку могу… — начиная закипать, сказала я сквозь зубы.
— Рыба-злато? — Дракон чуть приподнял бровь. — И эту знаю, совсем уж глупость. Во-первых, я уверен, под личиной рыбы был джунья — один из духов моря, во-вторых, в любом рыбацком поселении даже дитя знает, что с джунья связываться — себе дороже, потому что желания исполняют из рук вон плохо, а плату требуют жизнью… Чушь, в общем! Сочинителя на мыльный отвар!
— Ах, чушь?! — взвилась я, подскакивая как ужаленная. — Значит, все мои любимые детские сказки — чушь, да?!
Дракон улыбался, сонно и расслабленно глядя на меня из-под полуприкрытых век. Похоже, он откровенно забавлялся, дразня меня.
Я снова примостилась рядом, чувствуя, как бесследно исчезают последние капли раздражения. Все же я очень рада, что этот чешуйчатый жив и может снова тянуть губы в ехидной ухмылке.
— Может, хороших сказок я и не знаю, — сказала я со вздохом, — но вот парочку хороших стихов могу вспомнить.
Дракон улыбнулся чуть шире, скептически выгнул бровь.
— И учти: это мой любимый поэт, Иосиф Бродский, так что только попробуй сказать что-нибудь плохое — натравлю Хууба!
Я попыталась быть грозной, но, судя по насмешливому взгляду золотистых полумесяцев из-под трепещущих ресниц, у меня это не особенно получалось.
Сцепив пальцы в замок и сделав глубокий вдох, я стала декламировать, старательно выговаривая слова и чувствуя себя совсем как десять лет назад, когда я стояла на стуле перед всей детсадовской группой в жутком костюме снежинки и рассказывала что-то про зайчика и елочку — страшное унижение, но Дед Мороз (тогда я еще в него верила) сулил в подарок крылатую лошадь… Кстати, с подарком меня тогда надули — лошадь оказалась игрушечной.
Но это уже не важно. Ведь судьба подарила мне дракона… Самого настоящего.

Мир пятерни. Срез
ночи. И мир ресниц.
Тот и другой без
обозримых границ.
И наши с тобой слова,
помыслы и дела
бесконечны, как два
драконьих крыла.

В последнюю секунду я не сдержалась, чуть переврала оригинал, заменив «ангельские» крылья на «драконьи». Так мне показалось уместней…
Дракон спал. Грудь вздымалась ровными, сильными толчками, лицо было спокойным, складки у губ разгладились, и теперь казалось, что на простынях передо мной лежит даже не юноша — мальчик.
Я склонилась над Джалу, поправила одеяло. Легонько коснулась губами прохладного чистого лба.
Спи, дракон. Пусть тебе приснится мир — тот самый, что без обозримых границ.

ГЛАВА 14
ДРАКОН И ЕГО СЕКРЕТЫ

Ароматная золотистая масса с кусочками морковки, лука, зеленого горошка и зелени, то есть всего, что я нашла в закромах кухни, шкворчала на сковородке.
Я изредка помешивала омлет, стараясь не накапать на сковороду слюной. От голода кружилась голова и дрожали руки, и я всеми силами удерживала себя от того, чтобы не наброситься на полуготовое блюдо. Овощной бульон для Джалу уже был готов, и я искренне надеялась, что дракон не станет плеваться — ни мяса, ни даже соли в этом замке я так и не нашла.
Рискнув оставить спящего дракона на попечении Зазу, я принялась осваивать нелегкую профессию домохозяйки. Надеюсь, вредная рептилия оценит мои старания и повременит со взбучкой, которая, я была уверена, откладывается лишь на время выздоровления…
Я вздрогнула, когда за спиной раздалось сухое покашливание.
На пороге, тесня широкими плечами дверной косяк, в позе атланта стоял Джалу.
От удивления я едва не перевернула сковородку, но вовремя перехватила ее за горячую ручку, шипя от боли, водрузила на стол.
— Ты что здесь делаешь? — сварливо спросила я, справившись с первым приступом изумления. — Быстро возвращайся в кровать!
— А вот фигушки! — осклабился дракон, после чего невозмутимо прошествовал через кухню и занял единственный приличный стул возле обеденного стола.
Пошарив глазами вокруг, Джалу схватил ложку и жестяную тарелку, требовательно загрохотал ими по столешнице.
— Есть хочу! Я голоден, как стая беззубых василисков!
Мысленно злорадствуя, я водрузила перед ним котелок с исходящим паром бульоном.
Дракон шумно втянул носом воздух, скривился.
— Это что?
— Бульон, овощной, — терпеливо пояснила я. — Ничего другого тебе сейчас нельзя. Напоминаю, тебя ранили в живот, в грудь, и вообще, тысяча василисков, я не понимаю, как ты на ногах держишься! Пару часов назад едва дышал!
Задыхаясь от возмущения, я оперлась о стол, чувствуя, как от слабости и волнения подгибаются ноги.
Дракон вздохнул, легко поднялся, будто и не было никаких страшных ран, насильно усадил меня на стул, молча стал разматывать тряпки на груди.
Я невольно дернулась, чтобы остановить его, но дракон перехватил мое запястье, покачал головой.
— Все хорошо, Лис. Смотри.
Тряпки отрывались от тела медленно, с кусками буроватой сукровицы и запекшейся крови. Меня трясло от одного лишь вида. Неужели он совсем не испытывает боли?
Когда все повязки были сняты, я еще некоторое время безмолвно таращилась на дракона, не веря своим глазам. Кожа на груди и животе была нежная, розовая — именно такой она бывает, если сковырнуть застарелую ранку, при этом совершенно гладкая, без единого мельчайшего пореза.
— Ну, дела… — От удивления я по-мальчишески присвистнула. — Да на тебе все как на собаке заживает!
— Почему «как на собаке»? — Джалу выглядел оскорбленным. — Как на драконе!
— Ну да, ну да… Так, значит, ты бы и без нашей помощи обошелся?
Признаюсь, мне было немного обидно. Получается, все наши с Зазу старания были дракону как мертвому припарка.
Насупившись, я выпятила нижнюю губу. Нет, я, конечно, рада всем этим чудесам драконьей регенерации, но мне так шла роль матери Терезы…
Тяжелая теплая рука легла мне на плечо.
— На когтях твари был трупный яд, отвар рукколы вывел его из крови. Так что без вас, Лис, я был бы уже мертв.
От тихого проникновенного голоса Джалу по спине забегали мурашки, а внутри, где-то в животе, стало так тепло и приятно, словно там обосновался целый выводок пушистых мурчащих котят.
Вспыхнув, я поспешила отвернуться.
Громко охнув, схватила дракона за руку.
— Джалу, смотри! Что это?!
С трудом сдерживая восторженный щенячий визг, я подбежала к окну, высунула голову.
С неба падали огромные, размером с блюдце, снежинки. Белые, вычурные, похожие на вязаные салфетки моей бабушки. Я поймала одну на ладонь, она немедленно растаяла, нацедив прозрачную лужицу.
— А что такого? Снег — он и в Гладаре снег, — послышался ворчливый голос дракона за моей спиной.
— Но ведь еще вчера была весна! — возмутилась я. — Или такие перепады погоды для вашего мира — это нормально?
Дракон фыркнул что-то себе под нос, сказал с неохотой:
— Королевский метеоролог снова надрался и спутал заклинания. Лис, саламандра бесхвостая, в конце концов, ты мне дашь пожрать или нет?!
Через пару минут Джалу бесцеремонно уплетал мою порцию омлета — да так, что за ушами трещало, а я уныло хлебала овощное варево из котелка. Та еще гадость, надо сказать.
— Все равно не понимаю, зачем ты шатаешься по замку, если еще совсем недавно при смерти лежал, — бурчала я недовольно, роясь в кухонном шкафу: овощного бульона мне, разумеется, оказалось мало. — И куда только замковой смотрит? Сказала же ясным языком: дракона из кровати не выпускать!
— В угол, — сказал Джалу, смачно чавкая.
— Что «в угол»?
— В угол, говорю, смотрит.
— Ээ… зачем?
— Не «зачем», а «почему». Потому что я его туда поставил! Кстати, ты тоже в скором времени будешь там стоять, можешь хоть сейчас начинать. А потом, по расписанию, у нас розги и обливание холодной водой на морозе.
Шмыгнув носом, я примостилась на перевернутом жестяном ведре, заменявшим стул. Виновато спросила:
— Так ты все же сердишься?
— Сержусь, — согласился Джалу, со вздохом отстраняя пустую тарелку и шаря по комнате все еще голодными глазами. — Хотя, скорее, на себя. Чешуей ведь чуял, что просто так ты не уйдешь! То ли еще одну половину замка разрушишь, после сгоревшей библиотеки меня бы это уже не удивило… то ли вляпаешься в очередные крупные неприятности. Но, признаться, такого я даже от тебя не ожидал…
Я зашмыгала носом еще громче, демонстрируя крайнюю степень раскаяния.
— И еще этот Зарзарзуба, блоха хвостатая! Я ведь ему доверял, а он на твои провокации повелся, как маленький!
— Он и есть маленький! — сказала я вдруг сердито, почувствовав необъяснимую потребность защитить невольного сообщника. — Он маленький, одинокий, а еще очень любит своего хозяина…
Последнее я произнесла совсем тихо, отчего-то смутившись.
— Да знаю я… — Дракон скорчил страдальческую гримасу. — Все знаю. Оттого и злюсь на себя… Не уследил за вами, пакостниками мелкими… Хотя уследишь тут, ха! Носитесь как угорелые по замку — туда-сюда, туда-сюда! А мне уже не триста лет, чтоб, как козлу горному, за вами по лестницам и коридорам гоняться!
— И вовсе мы не пакостники. — Я старалась казаться не слишком счастливой, хотя от мысли, что сурового наказания все же удалось избежать, хотелось подпрыгнуть до потолка, как детский резиновый мячик. — А я так и вовсе первооткрыватель!
— Бог-Дракон… — Джалу закатил глаза. — Ну и что ты, скажи на милость, открывал в том подвале?
— Дверь, — буркнула я, почесывая зудящую шею, — и сундуки, если бы нашел.
— Какие сундуки? — Джалу недоуменно приподнял брови.
— С сокровищами! — ответила я снисходительно.
Ну в самом деле, что за нелепые вопросы… А что еще, спрашивается, можно искать в подземельях драконьего замка?
Резко сложившись пополам, Джалу стал беззвучно трястись с такой силой, что стол, стоявший рядом, заходил ходуном.
В беспокойстве я склонилась над драконом. Вдруг ему поплохело от одной только мысли, что кто-то хотел покуситься на его драгоценности…
Оказывается, дракон трясся от беззвучного хохота.
— Не хочу тебя расстраивать, Лис, — Джалу вытер тыльной стороной ладони слезящиеся глаза, — но все байки про несметные сокровища в драконьих замках — бред сивого василиска! Точно такой же, как и наша неуемная страсть к принцессам. Это вы, люди, как сороки, тащите в свои жилища все блестящее… Ну а мне-то зачем, сам подумай?
— Ну как, — в недоумении я почесала макушку, — это же золото! Богатство! Жизнь в неге и роскоши… все такое… И вообще, сокровища, наверное, жутко красивые!
Я только сейчас поняла, что вообще смутно представляю себе, как они, эти самые сокровища, должны выглядеть. Жемчуга и каменья? Короны и ожерелья? Все это я видела разве что на картинках… В любом случае, ответа на этот вопрос мне уже не узнать.
— Пошлятина, — проворчал дракон, беспардонно ковыряясь в зубах. — Мы, драконы, аскеты по природе. Мирские излишества нам противны. Все, что необходимо, я беру у торговцев, если кончается пища — добываю в лесу. Ты видишь, как я живу. К чему мне дурацкие безделушки…
В ответ я лишь вздохнула. Может, дракон и прав. Я и сама уже не была уверена, что мне так уж нужны эти сокровища; в конце концов, в ту злополучную минуту, когда я проворачивала ключ в замочной скважине гигантской бронзовой двери с изображением дракона, меня вела не столько жадность, сколько жажда приключений.
— Джалу…
— Умм? — Пока я предавалась философским размышлениям, дракон с видом беженца из голодающего Поволжья подъедал остатки бульона из котелка, обмакивая в него кусочки лепешки.
— Можно вопрос? — набрав полную грудь воздуха, отважно выпалила я.
В конце концов, как говорил какой-то там рыцарь древности: «Делай что должен, и будь что будет». И сейчас я просто обязана была выведать все секреты дракона — ну, если не все, то хотя бы самые секретные, иначе собственное любопытство грозилось предать меня анафеме. А уж что будет после…
Заметив, как с недовольным видом Джалу отстраняет котелок и хищно щурится в мою сторону, я напряглась. Ой, что будет…
Дракон вытер рот, с грохотом закинул ноги на стол, умудряясь каким-то образом не упасть, балансируя на тонких ножках стула, медленно произнес, лениво растягивая слова:
— А знаешь ли ты, Лис, что любопытной аграли на базаре нос оторвали? Догадываюсь, о чем ты хочешь спросить. Но, полагаю, ты и без того уже засунул свой любопытный пятачок слишком далеко. Гляди, как бы и вовсе его не лишиться…
Я с невольной опаской потерла кончик носа. В устах дракона это прозвучало как настоящая угроза. Но с чего он решил, что меня так просто запугать? Ха!
— Знаешь, Джалу, — начала я, стараясь незаметно переместить свой жестяной насест подальше от дракона, — у нас на Земле существует такое понятие, как «эффект случайного попутчика». Ну, вроде как два незнакомых человека встречаются в поезде — это такая длинная железная штуковина, похожая на гигантскую гусеницу, перевозящая людей, может, видел… Ладно, неважно. Так вот, встретив такого незнакомца, ты точно знаешь, что вы никогда больше не увидитесь. Потому что мир огромен, и этот случайный попутчик выйдет на первой же остановке, а ты поедешь дальше… И ему со спокойной душой можно рассказать о чем угодно. В конце концов, чем ты рискуешь? У вас нет общих знакомых, общих дел… По сути, все, что вас объединяет, — это пассажирские кресла в одном вагоне. И, может быть, если ты позволишь, одна общая тайна, которую он вряд ли кому-нибудь выдаст, ведь нет ничего интересного в том, чтобы выдавать тайну незнакомого человека… — Я запнулась и, выдержав паузу, твердо закончила: — Тем более, если мне все равно никто не поверит.
Джалу слушал меня, не перебивая, сложив на животе руки.
— Хочешь сказать, для меня — ты тот самый «случайный попутчик»? — с усмешкой спросил он, когда я замолчала.
Я пожала плечами.
— Как и ты для меня.
Дракон помолчал. Я не торопила его, с демонстративным безразличием рассматривая руки. Поскребла одну из ладоней — в линию жизни намертво въелась грязь.
— Тебе как нельзя лучше подходит имя Лис, — сказал наконец дракон. — Даже не знаю, чего в тебе больше: хитрости или любопытства… Что ж, если тебе действительно так интересно, я расскажу. Разумеется, не все, а лишь то, что посчитаю нужным.
Я с энтузиазмом закивала, всем телом подаваясь вперед. Глаза у меня, наверное, стали размером с плошки. Махнув рукой, Джалу расхохотался — звонко, как мальчишка.
— Лис, рыжая твоя морда! Не смотри на меня так, словно я открываю тебе секрет мироздания! Боюсь, тебя сильно разочарует история старого скучного дракона…
— Джалу, может, хватит тянуть василиска за хвост?! — Я нетерпеливо заерзала на своем импровизированном стуле.
— Ну, хорошо. Думаю, в первую очередь тебя интересует подземелье и его… ммм… содержимое?
— Жуткая черная фиговина, прикидывающаяся льдом, и доморощенный Франкенштейн, — подсказала я.
Джалу вздохнул, запустил пятерню в волосы на затылке, громко почесался.
— Начну по порядку. И даже не думай перебивать!
Я закивала так, что у меня затрещали шейные позвонки.
Дракон снова почесался, зачем-то с деланым интересом принялся разглядывать ногти, покряхтел, ерзая на стуле, наконец воззрился куда-то в потолок.
Я уже не понимала, плакать мне или смеяться. Создавалось впечатление, что я принимаю у дракона роды и будет как минимум двойня.
— Ты ведь ничего обо мне не знаешь, Лис… — вдруг тихо произнес Джалу. — Хотя и думаешь, наверное, что сидит перед тобой старый глупый дракон и видишь ты его как облупленного. Вы, люди, до смешного самоуверенные существа… Ну да не о том речь… Было время, когда имя мое не сходило с человеческих уст и гремело громче боевых барабанов — от Акмала и до северных границ Тальзара. Я был… — дракон прикрыл глаза, на губах зазмеилась неясная, то ли мечтательная, то ли грустная полуулыбка, — жесток. Да, тогда я был истинным сыном Бога-Дракона — беспощадным, не ведающим ни жалости, ни прощения. Жар моего огня достигал самой тальзарской столицы, я разрушил несколько городов и начисто выжег десятки поселений. Я убивал людей сотнями… да что там — тысячами! Иногда жрал их… Нет, Лис, не отворачивайся, смотри на меня! Я жрал их, упивался кровью и животным страхом… Ты знаешь, что ужас, который испытывает загнанная в угол жертва, осязаем? Он вкусный и теплый, гораздо вкуснее мяса… Люди даже дали мне имя, на их примитивном языке: Хасса-ба, Огненный Палач.
Сжав кулаки, я послушно не отводила глаз от похожего сейчас на восковую маску лица дракона, с бледной, словно наклеенной улыбкой. Он явно пытался убедить меня, что то чудовище, каким он был раньше, никуда не исчезло, но горечь и желчь, смешавшиеся в голосе, признавались: лжет.
Хасса-ба. С того момента, как черная ледяная глыба выплюнула меня, словно кость, застрявшую в горле, это имя преследовало меня полуночным кошмаром, намертво впечатавшись в мозг. Что ж, теперь я хотя бы знаю, чьи воспоминания до сих пор прокручиваются в моей голове, как старая заевшая пластинка…
— Ну вот, ты снова смотришь на меня так, словно все понимаешь и прощаешь, как Туанская дева… Но мне не нужно твое прощение, Лис, как, впрочем, и чье-либо. Некоторые грехи невозможно отпустить или замолить, потому что они так плотно срастаются с хозяином, что становятся едва ли не второй кожей… Но я отвлекся. Я бы еще долго разорял тальзарские земли, если бы людишки наконец не сообразили, что жить в постоянном страхе — глупо и недостойно. Стоит признать, люди — презабавнейшие существа: они страшились чудища, сжигающего их дома, но не замечали или, скорее, не желали замечать, что крылатый ящер — просто младенец по сравнению с тем, кому они позволили обосноваться на троне… Так или иначе, триумф мой длился недолго. Против «Хасса-ба, огненного демона и палача» был собран особый отряд. Добрая сотня магов, Лис… Можешь ли поверить? И каких магов! Лучших адептов тогда еще зарождающейся Инквизиции! Это тебе не ользарские племенные шаманы или деревенские знахарки, а настоящие боевые маги, крещенные кровью!
Забыв обо всех приличиях, я слушала с широко открытым ртом. И хотя неугомонное любопытство все норовило встрять с вопросами, я не перебивала, твердо решив отложить все расспросы на потом, как гостеприимная хозяйка, откладывающая в коробку кусок торта запоздалому гостю.
— Знаешь, такой «чести» удостаивается далеко не каждый дракон! Меня действительно боялись, а кто-то из драконологов даже полагал, что Хасса-ба — не что иное, как живое воплощение Ваал Гала, демона хаоса и разрушения! — Продемонстрировав мне самодовольный белозубый оскал, Джалу закинул руки за спинку стула, так что тонкие ножки совсем уж опасно накренились.
Я тихонько фыркнула. Сейчас Джалу напоминал моего дедушку, самозабвенно вспоминающего, какого огромного сома он выудил из Днепра в семидесятых, когда гостевал у родственников на юге Украины.
— И тем не менее Хасса-ба был повержен. Будь их хотя бы с десяток — я бы разметал их останки от Гладара до берегов Ользара! Но боевая «рондала» магов — это сотня плащей, а с таким не справился бы и сам Ваал Гал, да не сотрется его имя из проклятий… Меня схватили. Спеленали сетями, как младенца, обрубили крылья. Я восстанавливал их несколько лет… Но и я потрепал их так, что запомнили на десять поколений вперед. В тот день «рондала» сократилась на треть, клянусь Богом-Драконом! А потом они забрали всю силу, ярость и ненависть, что кипели во мне подобно огненной лаве… Не спрашивай, как они это сделали, Лис, все равно не поймешь. Одно могу сказать: страшный был ритуал, кровь его жертв ты мог видеть на стенах подземелья. И все же отнять силу полностью они не смогли — лишь вынесли за пределы моего тела, подобно тому, как лекарь вынимает у мертвеца сердце и помещает в банку со спиртом…
— Так, значит… — Подавшись вперед, я чуть не грохнулась со своего импровизированного стула.
— Да… — дракон поймал языком снежинку, каким-то чудом залетевшую в глубь комнаты из окна, глянул на меня чуть насмешливо, — та черная глыба, как ты верно догадался, вовсе не лед, а ребис — субстанция, добываемая инквизиторскими алхимиками из драконьей крови. Помню, из меня на месте и нацедили… Пара заклинаний — и самый прочный в мире материал, тверже алмаза и даже легендарного мифрила, готов. Ребис — единственное, что способно было удержать силу моей ярости, и маги об этом знали. Материализовав в лаву, мою ярость заточили в его недрах, меня же, как цепную собаку, приковали к этому замку… Ну вот, пожалуй, и вся история. Теперь тебе самое время сказать «спасибо, было очень вкусно» — и идти спать. Ты ведь уже несколько дней не смыкал глаз, верно?
— Что значит «вся»? — возмутилась я. — А как же жуткая тварь, напавшая на нас там, внизу?
— А, это… — дракон брезгливо скривил рот, — обычный гуль, ничего особенного. Кажется, я уже рассказывал тебе о таких тварях — всего лишь мертвое тело, с насильно прикрепленной к нему чужой душой. Этот экземпляр самый примитивный, им невозможно управлять, и все, к чему сводится смысл его существования: убивать, жрать и охранять указанное место. Они считали, что эта пакость способна остановить меня, возжелай я вернуть утраченное.
Дракон осклабился так широко, что я поняла — маги сильно заблуждались на его счет.
— А ты разве не хотел вернуть свою силу? — полюбопытствовала я.
— Ну, вначале я был слишком слаб для этого, — пожал плечами Джалу, — а после понял, что нынешний аскетичный образ жизни меня вполне устраивает. Убивать и разрушать — это, знаешь ли, страшно хлопотное занятие…
— Но ты все равно остаешься очень опасным для людей… — задумчиво протянула я. — Так почему маги тебя не убили? У них ведь была такая возможность!
— Потому что драконы, Лис, вымирающий вид. — Джалу невесело рассмеялся. — Мы даже в Золотую книгу занесены! А если серьезно, то все дело в драконьей крови. Нет ничего ценнее для мага! Так что, думаю, я — нечто вроде закатки с солеными огурцами в погребе на черный день.
— И ты не можешь никуда отсюда улететь?
— Почему же, могу. На полторы дюжины километров в любую сторону. И не жалей меня, глупый лисенок… Бог-Дракон учит, что каждый из нас несет крест, соразмерный его спине… и я думаю, он прав.
— Но это же тюрьма, Джалу! Клетка! — От волнения мой голос срывался.
Дракон молчал. Смотрел отсутствующим взглядом куда-то поверх моей головы.
— Клетка… — после долгой паузы сказал дракон. — И я ее ненавижу.
Я ждала, что он продолжит, но Джалу молча встал, несколько раз с задумчивым видом измерил шагами комнату, после чего застыл у окна, повернувшись ко мне спиной.
— Тогда зачем? Ты ведь сам спровоцировал их, разве нет? Я, может, не до конца все понимаю, но, уверен, никто не стал бы натравливать на тебя целую свору магов, если бы не твои зверства! А если бы и охотились поодиночке, то у тебя же есть крылья — лети, куда душа пожелает… Так чего же ты добивался? Не знаю, может, люди чем-то провинились перед тобой, но убивать беззащитных… это… это подло!
Я спрятала лицо в ладони. Меня душили подкатывающие к горлу слезы. Чувства смешались, сплелись, как змеи, в клубок: негодование, жалость и неожиданно горькое осознание того, что мне, наверное, никогда не понять это странное, непостижимое существо, чей неестественно прямой, угловатый силуэт застыл у окна, как соляной столб, и словно заслонил собой весь остальной мир.
— Из тебя вышел бы хороший палач на королевской службе, Лис. Не знаешь обвинения, но рубишь сплеча… — Голос Джалу был сухим, как кашель умирающего от тифа.
Я не нашлась что ответить. Вытерла рукавом рубахи нос и глаза, поразмыслив немного, стянула со стола какую-то тряпку, громко высморкалась. И с удивлением обнаружила, что от недавней истерики не осталось и следа: я совершенно спокойна и даже в какой-то степени благодушна, как налопавшийся крольчатины удав. Наверное, драконьи откровения стали слишком большой неожиданностью для моей нежной психики и мне просто нужно было выговориться.
— Полегчало? — Дракон стоял, привалившись спиной к стене и согнув в колене одну ногу, разглядывал меня с ленивым любопытством — ну прямо старшеклассник, прогуливающий уроки на заднем дворе школы, не хватает только сигареты.
— Угу. — Я еще раз тщательно высморкалась, пробубнила из-за тряпки: — Но ты мне так и не ответил. Ведь что-то произошло, да? Что-то, из-за чего ты нас так ненавидишь…
Дракон неожиданно оказался совсем близко — так, что я могла видеть прищуренные глаза со светлыми ресницами и хищно раздутые ноздри. Резкий болезненный щелчок по носу заставил меня отшатнуться. Я все-таки грохнулась со своего ведра и теперь сидела на полу, с хныканьем потирая крестец.
Джалу, с ехидной ухмылкой во все тридцать два, опустился передо мной на корточки.
— А вот этого, лисенок, тебе знать не обязательно.
Я долго не хотела признавать, что на этом наша беседа окончена. С большим трудом Джалу все же выдворил меня из кухни — я перестала упираться пятками в пол лишь тогда, когда дракон пригрозил, что не поглядит на то, что я — «дитя малое, неразумное», перегнет через колено и прямо посреди кухни выдерет веником, как Сидорову козу.
Кое-как добравшись до своей комнаты, я, не глядя, рухнула лицом в подушку и захрапела так, что, наверное, всю ночь тряслись стены замка.

ГЛАВА 15
КАРАВАН

— Лис, вставай, все на свете проспишь!
Застонав, я попыталась плотнее завернуться в одеяло, старательно притворяясь гусеницей. Ну, пожалуйста, еще немножечко…
Одеяло с меня грубо сдернули, я захныкала, тычась лицом в коленки, потому что под рубашку немедленно прополз зябкий ветер, по-хозяйски облапал живот, спину и все, что пониже.
— Вставай, сонная тетеря!
Жесткие ледяные пальцы впились в плечи, затрясли меня, как тряпичную куклу. Пришлось разлепить веки и сонно воззриться на Джалу, пытающегося, кажется, вытрясти из меня душу.
Прости господи, какая же у него все-таки противная рожа… Или мне так с утра кажется?
— Ну что ты хлопаешь на меня зенками? Шевелись, лисья твоя задница, караван через два часа будет!
С этими словами Джалу отвесил такой звучный шлепок по моему некстати подвернувшемуся седалищу, что я взвизгнула и, резко распрямившись, села на кровати. Дракон, которому я умудрилась заехать локтем по подбородку, вскочил и заносился по комнате, здорово напоминая кота-переростка, налакавшегося валерьянки.
— Так, Лис, быстро соображай, что там тебе нужно в дорогу? Одежда, провиант, вода? Деньги? А впрочем, этого бесполезного хлама у меня все равно нет… Ну, ничего, с торговцами я и так договорюсь, дракон я или нет, в конце концов? Так что не дрейфь, доставят тебя в замок Раг О Нара в целости и сохранности!
Джалу трещал со скоростью пулеметной очереди. Меня же хватило лишь на ленивую мысль, что первый раз за все время вижу его таким оживленным…
— Караван? — Я зевнула, прикрыв ладонью рот.
— Да, Лис, да! — Дракон подскочил ко мне и снова с силой встряхнул за плечи. — Давай соображай быстрее! Караван — такая специальная штука, которая доставит тебя домой! Ну?
Окончательно проснувшись и сообразив наконец, о чем толкует дракон, я охнула. Караван? Не может быть! Я-то думала, у меня в запасе еще как минимум сутки.
— Уже? — тихо спросила я. — Так скоро?
Мне неожиданно стало как-то не по себе. Не то чтобы страшно или даже грустно, просто… не по себе.
— Да! — Джалу оставил мои плечи в покое и снова быстро заходил по комнате. — Прибудет через два часа ровно! Ну, может, плюс-минус… В любом случае, будут скоро — я слышу топот вьючных лошадей по моей земле…
Он, казалось, нервничал, не знал, куда деть руки — то с силой потирал их, то прятал за спину, что для дракона было довольно странно, учитывая, с какой каменной физиономией он обычно встречал почти любое событие.
На лице Джалу блуждало странное выражение — эдакое радостное беспокойство, с каким обычно ждут долгожданных гостей, вот-вот готовых позвонить в дверь.
Я вздохнула. В нашем случае он скорее радовался, что назойливых гостей можно наконец спровадить.
— Вот и разбудил бы через два часа, все равно у меня нет вещей, которые нужно собирать, — неприятным голосом сказала я.
И вдруг поняла, что меня страшно раздражает счастливая физиономия дракона, сияющая, как новый пятак. В конце концов, это просто неприлично — так радоваться чьему-то уходу!
— Но раз я уже не сплю, то, ничего не поделаешь, придется последний раз сходить на кухню и съесть все, что найду. А что не найду — поискать тщательней, найти и тоже съесть!
С этими словами, подтянув сползающие штаны и гордо приосанившись, я направилась к выходу. У двери остановилась, посмотрела на Джалу, наблюдавшего за моим дефиле с ошалевшим видом, сказала, сурово сдвинув брови:
— Все. До последней крошки!
На этой патетической ноте я пулей вылетела из комнаты, напоследок мстительно хлопнув дверью. Замковые коридоры встретили меня привычной, почти родной уже мрачностью, пронизывающими сквозняками и влагой, звучно хлюпающей под подошвами кроссовок. Я шла, низко опустив голову, и считала шаги. Это оказалось не таким уж простым делом: меня все время отвлекали непрошеные мысли — неясные и рваные, как облака над башенным шпилем замка, и настырные, как банда уличных попрошаек.
Все они сводились к одному-единственному неутешительному выводу: я совсем не хотела покидать это место — с его странными обитателями, зловещими секретами и нераскрытыми тайнами…
Это было похоже на чувство, возникающее, когда в конце летних каникул уезжаешь с бабушкиной дачи в пригороде. Казалось бы, еще как минимум месяц можно загорать, плавать и играть с окрестными мальчишками в казаков-разбойников… Но нужно зачем-то ехать в пыльный, душный город с его скудной зеленью и неопрятными домами, ходить там в школу, протирать штаны на занудных уроках, время от времени пытаться влиться в скучные дворовые компании и заниматься еще множеством подобных бессмысленных вещей…
Я в раздражении пнула попавшийся под ноги камешек. Джалу, наверное, будет счастлив, когда наконец спровадит меня из замка и из своей жизни… Негостеприимная, жестокая, бесчувственная рептилия! В конце концов, именно он затащил меня сюда! Заставил поверить в драконов и принцесс, в чудеса… в магию. И что же теперь? Неужели я вернусь домой и просто забуду обо всем? Нет, конечно, сначала воспоминания будут очень яркими, словно все случилось только вчера, я буду засыпать и просыпаться с ними, носиться, как девчонка с первой куклой… Но пройдет какое-то время, и воспоминания станут походить на выцветший старый снимок, на котором уже не видно ни глаз, ни выражений лиц, лишь размытые силуэты… А потом я вырасту и непременно превращусь в одну из этих взрослых зануд с прилизанным пучком на голове и стопкой документов в руках или, что еще страшнее, в располневшую мамашу, разрывающуюся между сковородками и верещащими младенцами…
От плодов собственного воображения на затылке зашевелились волосы. Я и раньше задумывалась над своим будущим, и никогда оно не казалось мне таким уж привлекательным, но сейчас впервые в жизни мне было по-настоящему страшно…
И все же, где твоя логика, Лис? Ведь ты должна прыгать до седьмого неба от счастья, что наконец-то вернешься домой! Разве не об этом ты мечтала еще каких-то несколько дней назад?
Окончательно запутавшись в собственных размышлениях, я с силой помотала головой и для верности похлопала себя по щекам. Не хочу, не буду об этом думать! Все равно, ничего уже не изменить, так что будь что будет…
Я вдруг сообразила, что вот уже несколько минут топчусь на месте, ковыряя носком кроссовка выпирающий из стены булыжник. Хууб, неотступно следовавший за мной от спальни, сейчас, как Царь горы, восседал на моей макушке, всячески пытаясь привлечь к себе внимание — то больно дергал коготками за волосы, то хлопал крылом по лбу.
Вздохнув, я сложила ладони ковшиком, поднесла к зверьку — он перекатился в них, как большое мохнатое яблоко.
Мышонок нервно прядал ушами, сверкал на меня влажными маслинами глаз. Наверное, чувствовал беспокойство хозяйки.
— Не бойся, я тебя не брошу! — сказала я тоном неожиданно разбогатевшего мелкого спекулянта, разговаривающего со своей старой некрасивой женой.
Не знаю, конечно, как отреагируют родители на «нового члена семьи», но не оставлять же в самом деле малыша на попечение этой ненадежной ящерицы!
Пересадив Хууба на плечо, я продолжила путь, с удовольствием отмечая, как просыпается легкий утренний голод. Я совершенно серьезно собиралась осуществить свой «план Барбаросса» по уничтожению всего драконьего провианта.

* * *

Уже у самых дверей кухни меня перехватил Зазу. Он появился, как всегда, неожиданно, в своей обычной манере: вначале из стены на меня вытаращились два круглых желтых глаза, затем вылезли широкие, как паруса, треугольные уши, а после — и сам замковой.
Сегодня Зазу принарядился — на смену обычной одежде пришло нечто вроде мантии сочного бутылочного цвета с серебряной вышивкой, с длинными полами, закрывающими задние лапки до самых коготков. На ушастой голове красовался тюрбан из серебристой ткани.
Я отсалютовала ему на армейский манер, одновременно пряча зло ощерившегося Хууба поглубже за пазуху.
— Уезжаеш-шь? — Зазу смотрел на меня снизу вверх с непонятным выражением в чуть прищуренных змеиных глазах.
— Уезжаю, — кивнула я. — Пришел попрощаться?
Замковой не ответил. Пару раз, словно неловко себя чувствовал, перевалился с ноги на ногу, засунул лапку под подол мантии и выудил оттуда уже знакомую мне коробочку в черно-белую клетку.
— Вот. — Зазу, не глядя на меня, как можно выше вытянул лапку, с трудом удерживая коробочку на весу.
Пару секунд я смотрела на него в недоумении.
— У вас-с, людей, принято на прощ-щание дарить подарки, — тихо, не поднимая головы, сказал Зазу, — так ш-што бери, пока дают.
— Так это… — Я присела перед замковым на корточки, чувствуя, как лицо невольно расползается в совершенно идиотской счастливой улыбке. — Это что, мне?
— Тебе, кому ж ещ-ще, глупая девчонка… — буркнул Зазу, и мне на мгновение показалось, что чешуя на мордочке чуть порозовела. — Только не думай, ш-што ты мне так уж нравиш-шься, это прос-ссто благодарнос-сть за спасение хозяина.
Замковой, похоже, нервничал, шепелявя сильнее, чем обычно.
— Я бы, конеш-шно, и с-сам с-справилс-ся, но ты тоже помогла, так ш-што…
На этих словах Зазу окончательно смутился, еще ниже опустил голову, пряча глаза за кожистыми веками, уши его алели, как маковые лепестки.
— Спасибо… — растроганно сказала я, осторожно принимая подарок. Коробочка была тяжелой и теплой. Я тут же осмотрела ее, огладила со всех сторон, чувствуя себя Горлумом, добравшимся до «своей прелести».
— Но ведь тебе нравятся шахматы, — сказала я, опомнившись. — Не жалко отдавать?
Зазу в задумчивости поскреб ухо.
— Жалко, — ответил он наконец, — но это вс-се, что у меня ес-сть.
— Как же так? — удивилась я. — Разве ты не говорил, что все в замке принадлежит тебе и Джалу?
— Я врал. — Замковой насупился. — Вс-се принадлежит хозяину. Даже я. А это, — Зазу ткнул коготком в сторону шахматной коробки, — мое! Могу рас-споряжаться как хочу!
Я чувствовала, что еще немного, и все, что от меня останется, — это натекшая лужица умиления.
— Спасибо… — повторила я, прижимая коробочку с шахматами к груди, как наивысшую драгоценность.
— Не за ш-што. — Замковой вытер лапкой нос, шагнул к стене. — Ну, я пош-шел…
Не справившись с порывом умиления, я протянула к гремлину руку, осторожно погладила торчащее ухо. Оно было прохладным и чуть шершавым там, где начиналась чешуя.
Зазу замер, уставившись на меня расширенными глазами, похожими на золотистые теннисные мячи. Ободренная своей безнаказанностью, я погладила второе ушко. Так, в молчании, прошло несколько минут.
Наконец Зазу очнулся. Извернувшись гибкой змеей, вырвался из моих рук, напоследок больно цапнув острыми зубами за палец. Я взвизгнула и поспешила засунуть в рот пострадавшую конечность.
— Иш-шь, руки рас-спус-стила!
Замковой с достоинством поправил тюрбан, окинул меня напоследок возмущенным взглядом и растворился в стене.
Уже зайдя в кухню, я услышала за спиной тихий, приглушенный толщей камня голос:
— Прощай, Лис-с. Хорош-шего пути…
Я обернулась, но никого не увидела. Улыбнулась, машинально поглаживая теплую клетчатую коробочку. Он впервые назвал меня по имени.

* * *

В небе ослепительно сияли два солнца. Одно — огромное, сердитого алого цвета и словно бы гладкое, как отшлифованный карбункул; второе — совсем маленькое на фоне своего брата, белое и пушистое, похожее на свернувшегося клубком котенка.
Было невыносимо жарко, как в июльский полдень, от вчерашнего снега не осталось и следа. Я сидела в позе лотоса у центральных ворот замка на широком, плоском, горячем от солнца валуне, обмахивала себя и Хууба тряпочкой и наблюдала за тем, как медленно приближается караван.
Он все еще был достаточно далеко, но я уже могла рассмотреть некоторые детали. Караван представлял собой вереницу крытых деревянных фургонов с впряженными в них приземистыми каурыми лошадками — по две на каждый. Фургоны шли один за другим, из-за чего караван походил на огромную сегментированную гусеницу — сейчас она огибала невысокую каменную гряду, так что мне не было видно, где же заканчивается ее хвост.
По бокам каравана, через каждые три фургона, ехали всадники, некоторые держали длинные копья — видимо, охрана.
Джалу, которому никак не сиделось на месте, обернувшись драконом, полетел встречать торговцев. Растопырив кожистые крылья, кружил над ними, наверняка заслоняя оба солнца.
Как же ему не терпится от меня избавиться! Я со злостью прихлопнула какую-то звенящую крыльями гнусь, жадно присосавшуюся к шее.
Сомневаюсь, что у этих торговцев в каждом фургоне есть кондиционер и мини-бар с прохладительными напитками. Представляю, какой это ад — неделями ехать под палящим солнцем! Впрочем, мне это придется опробовать на собственной шкуре…
Минут через десять первый фургон остановился метрах в тридцати от моего валуна. Воздух наполнился всевозможным шумом — скрипом повозок, фырканьем лошадей, человеческими голосами. Караван гудел, как встревоженный осиный улей.
Всадники спешились. Люди в скучных запыленных одеяниях принялись споро выгружать из фургонов какие-то мешки, тюки, перевязанные бечевкой, в несколько рук вытащили два больших деревянных сундука.
С облучка ближайшего фургона тяжело спрыгнул грузный невысокий мужчина лет сорока с окладистой черной бородой и внушительным брюшком. Судя по богатому одеянию — добротный камзол из плотной коричневой ткани, широкий пояс с металлическими бляхами и толстая витая цепь на шее из непонятного зеленоватого сплава, — он был одним из торговцев. Мужчина зычным голосом крикнул что-то сновавшим, как муравьи, людям, несколько человек тут же потащили деревянные ведра, расплескивая воду, поставили перед лошадьми. Те принялись жадно пить, пофыркивая и прядая ушами.
Торговец, заметив меня, окинул удивленным взглядом.
Я сделала лицо кирпичом. Пошарила в кармане, достала яблоко, долго терла его о рукав, затем вгрызлась в сочную мякоть, заливая подбородок соком.
Когда я наконец оторвалась от своего увлекательного занятия, торговец на меня уже не смотрел, прохаживался между работающими людьми, отдавал какие-то команды. Больше никто не обращал на меня особого внимания — все были слишком заняты.
Неожиданно меня обдало горячим порывом ветра — дракон спикировал вниз, рухнул на землю, подняв густой клуб пыли. Испуганные лошади перевернули ведра с водой, поднявшись на дыбы, отчаянно заржали. К ним немедленно бросились, схватив под уздцы, принялись успокаивать.
Из клубов пыли показался Джалу. Он шел навстречу чернобородому торговцу медленно и невозмутимо, нисколько не стесняясь своей наготы. Выронив от неожиданности яблоко, я взвизгнула и прижала к пылающему лицу ладони. Нет, ну предупреждать же нужно! В конце концов, у меня нежная, ранимая детская психика! Я, конечно, уже многое видела, но вот чтоб так, без подготовки… Любопытство все же пересилило смущение, и, растопырив пальцы, я стала сквозь щелочки наблюдать за происходящим.
Чернобородый низко поклонился Джалу, махнул одному из слуг рукой, тот принес плащ, накинул дракону на плечи.
Несколько минут дракон и торговец о чем-то негромко переговаривались — о чем, как ни вытягивала шею, я не слышала. Джалу вдруг повысил голос, махнул в мою сторону рукой. Торговец пристально посмотрел на меня, глаза у него были темные и цепкие, кивнул.
Слуги торговцев заканчивали с работой — сложили все тюки и мешки внушительной горкой недалеко от ворот замка. Видимо, это была та самая «дань» дракону.
Теперь все чаще я ловила на себе заинтересованные взгляды. От них мне было не по себе: ну не привыкла я к такому повышенному вниманию к моей более чем скромной персоне.
Джалу, закончив разговор с торговцем, направился ко мне, на ходу плотнее запахивая плащ и перевязываясь какой-то веревкой.
— Ну, Лис, ты готов?
Дракон смотрел на меня снизу вверх, и лицо у него было спокойное и неподвижное, как восковая маска.
— Торговцы торопятся, так что поспешим. — Голос до отвращения мягкий, какой-то даже прилизанный и совершенно равнодушный, как запись автоответчика. — Идем. — Джалу протянул мне руку, я машинально схватилась за прохладную ладонь, поднялась с валуна. — Я познакомлю тебя с владельцем каравана и твоим спутником на ближайшие две недели.
Я шла за Джалу, как теленок на привязи, низко опустив голову и подволакивая ноги. Хууб привычно отправился за пазуху, теперь копошился, царапаясь и пыхтя, — устраивался поудобней.
— Его зовут Барух, он из рода Тамбалов, вот уже пять поколений эти торговцы водят караваны через мои земли, продают все: от зерна и шелка до рабов и редких животных. В нашем мире торговцы пользуются большим уважением. Тамбалы — один из богатейших родов во всем Тальзаре, и сам Барух давно мог бы отойти от дел, но опасные путешествия и блестящие сделки у него в крови. — Дракон говорил быстро и много, с редкими паузами для вдоха, будто боялся молчать со мной наедине. — Ты можешь не беспокоиться, я обо всем договорился, никто не посмеет тебя обидеть. В конце концов, во многом своим благополучием Барух обязан именно мне.
Наконец мы подошли к чернобородому торговцу.
Барух со сдержанным любопытством оглядел меня с ног до головы — так, словно навскидку оценивал, сколько можно выручить за мою тушку.
При ближайшем рассмотрении у него обнаружился крупный перебитый нос и неприятный толстогубый влажный рот.
Я с отчаянием утопающего вцепилась в руку Джалу, прижалась к его боку. Очень хотелось попросить дракона не отдавать меня этому страшному человеку, но я знала, что Джалу лишь посмеется над моими страхами.
— Лис, это Барух, — сказал Джалу, бросив на меня недоуменный взгляд и пытаясь выдрать из моих цепких пальцев руку. — Он будет сопровождать тебя до замка Раг О Нара. Обращайся к нему, если что-то понадобится.
Барух растянул толстые губы в улыбке, которая должна была, видимо, продемонстрировать дружелюбие, протянул ко мне руку, явно намереваясь потрепать по голове.
Я зло зыркнула исподлобья, щелкнула зубами прямо перед похожими на сардельки пальцами, унизанными перстнями. Терпеть не могу фамильярности.
Барух побледнел, быстро отдернул руку.
Джалу подался ко мне, зачем-то положил тяжелую ладонь на затылок, сказал, обращаясь к Баруху, что-то резким отрывистым голосом — судя по выговору, это был ардосский, но таких слов я не знала.
От лица торговца окончательно отхлынула кровь, он быстро-быстро закивал, так что пухлые белые щеки затряслись, как пузыри с водой. Глубоко поклонившись, Барух поспешил прочь, оставив нас наедине.
Я видела, как, отойдя шагов на десять, он в раздражении отвесил какому-то пареньку, уронившему тюк, оглушительную затрещину. Неприятный тип.
— Что ты сказал ему? — спросила я, дернув Джалу за рукав.
— Сказал, что ты мой слуга. И если с твоей головы упадет хотя бы волос, я достану его из-под земли, живьем сниму кожу и сделаю из нее барабан.
Поймав мой недоверчивый взгляд, Джалу в легком смущении потер подбородок.
— Ну, я сказал это в чуть более грубой форме…
— Слуга, значит? — переспросила я, отпуская его рукав и неловко пряча руки за спину.
Мне слишком хотелось коснуться его еще раз, чтобы я могла себе это позволить.
— Не обижайся, — дракон мягко улыбнулся, — так было нужно.
Я опустила глаза, не желая, чтобы Джалу видел навернувшиеся слезы. Хватит с него и предательски дрожащих губ.
— Что ж, лисенок, будем прощаться… — В груди словно что-то оборвалось, стало трудно дышать. Неужели я больше никогда не услышу этот тихий, низкий голос с едва уловимыми рычащими нотками? Не почувствую запаха ванильной выпечки и дыма — люди так не пахнут… Никто в мире больше так не пахнет. — Спасибо тебе за все, Лис. Ты очень выручил меня. Был добр ко мне, хотя, быть может, я этого и не заслуживаю…
Я подняла глаза. Медленно скользнула взглядом сначала по белым выступающим ключицам, по длинной шее с голубоватыми венами, по твердому подбородку с едва заметной ямочкой, по широким крыльям носа, впалым щекам… Мне хотелось превратиться в фотоаппарат, оставить снимок этого лица в уголках памяти — пусть черно-белый, в плохом качестве, главное, только оставить, не забыть, не упустить ни единой детали…
— Я… — дракон запнулся, когда я посмотрела ему прямо в глаза, — не забуду тебя, Лис.
Врешь… Врешь, дракон! Разумеется, забудешь. Может быть, не сразу — через год или через десять лет… В конце концов, кто я для тебя? Человеческий детеныш — назойливый и уже не нужный.
— И тебе спасибо, — сказала я. Надо же, голос почти не дрожал.
— Мне-то за что? — Дракон удивленно приподнял брови.
— Теперь я снова, как в детстве, верю в волшебство. Это дорогого стоит.
— Я рад.
Джалу чуть приобнял меня за плечи, мягко повел за собой. Мы остановились возле фургона. Остро пахло лошадьми, какими-то травами и жареным мясом.
Я повернулась к Джалу. Еще раз, последний раз… Нет, Лис! Хватит! Не смотри на него щенячьими глазами, имей хоть каплю достоинства!
Джалу вдруг улыбнулся растерянно и как-то даже беспомощно. Широко развел руки, раскрывая объятия.
Это было последней каплей. Захлебываясь от рыданий, я бросилась к нему, обвила руками за талию.
— Джалу… Джалу… — Спиной я ощущала удивленные взгляды, но мне было плевать.
Дракон обнял меня. Стало тепло и спокойно.
— Джалу, пожалуйста, ну пожалуйста… — Я не знала, как попросить его, я даже не знала, о чем просить, просто повторяла как заведенная это глупое и жалкое «пожалуйста». Дракон молча гладил меня по голове.
Нужно сказать. Признаться ему. Сейчас! Потом будет поздно… Но как? Что сказать? Нужны ли ему мои слова? Ну же, дракон, открой наконец глаза! Разве ты не видишь, что я — не ребенок? Давно уже не ребенок…
Джалу отстранил меня. Сухие губы коснулись лба.
— Лис… — прошептал он в самое ухо, — как думаешь, сколько гремлинов может уместиться на кончике драконьего хвоста?
Я хлюпнула носом, подняла на него удивленные глаза, сказала растерянно:
— Не знаю…
— Вот и я не знаю, — Джалу улыбнулся в своей привычной манере, уголком рта, — но, может быть, когда мы встретимся в следующий раз, ты дашь мне ответ?
Я вытерла заплаканное лицо рукавом, громко высморкалась в него же. Этот неожиданный и странный вопрос отчего-то подействовал на меня успокаивающе. Слез больше не было, только тоска — глухая, затаившаяся до поры до времени где-то глубоко внутри. Все решено, и ничего уже не изменить. Так к чему лить напрасные слезы?
Джалу подхватил меня легко, как перышко, посадил на облучок фургона. Я старалась не смотреть на него.
Фургон сильно накренился, когда на него с другой стороны, отдуваясь и пофыркивая, как бегемот, взобрался Барух.
— А, вот еще, едва не забыл… — Джалу снял с шеи цепочку, протянул мне.
Я осторожно приняла подарок, с любопытством уставилась на вытянутый молочно-белый кулон, широкий у основания и заостренный книзу — формой кулон походил на гигантский зуб хищника.
— Что это? — спросила я, не отрывая от безделушки завороженного взгляда.
— Мой зуб, — ответил Джалу, гордо приосанившись. — Молочный, первый выпавший.
— Зуб? — Не удержавшись, я фыркнула. — Зачем он мне? Пока что своих хватает…
— Глупый, — махнул рукой Джалу, — это же драконий зуб, понимаешь? Удачу, говорят, приносит.
— А-а-а, ну раз так… — с этими словами я безропотно повесила необычный кулон на шею.
Джалу жестом приказал Баруху трогаться. Торговец гаркнул что-то неразборчивое, тряхнул вожжами, низкорослые лошадки медленно, с натугой потянули фургон.
— Счастливого пути, лисенок.
Скрючившись на жестком сиденье, я обхватила руками колени, уткнулась в них лицом и зарыдала — отчаянно, безнадежно, полностью отдаваясь своему горю, — так, как рыдала лишь в детстве.
Через некоторое время я почувствовала, что слез больше нет, комок в груди рассосался и стало легче дышать. Распрямившись, вытерла ладонями лицо. Барух косился на меня с удивлением и легким страхом в темных глазах.
Уцепившись за стенку фургона, я обернулась назад, вытягивая шею. Посмотреть на него в самый последний-препоследний раз…
Дорога перед замком была пуста. Я подавила тяжелый вздох. Чего ты ждала, Лис? Что Джалу будет часами стоять на дороге и махать тебе вслед батистовым платочком?
…Я увидела его не сразу. Дракон сделал широкий круг над замковой башней, приземлился на остроконечную крышу, обвил хвостом башенный шпиль. Зачарованная, я наблюдала, как он расправляет бесконечные, сияющие, изумрудно-янтарные крылья.
Воздух вокруг взорвался оглушительным, печальным, рокочущим драконьим ревом. Заржали, заметались лошади, сбивая строй. Вздрогнул всем телом сидящий рядом Барух. Я улыбнулась сквозь слезы.
Прощай, мой первый и последний… мой единственный в жизни дракон.
Прощай.

ГЛАВА 16
ЧТО У ТЕБЯ ЗА ДУШОЙ, ПУТНИК?

В первый же день путешествия у меня сильно обгорели лицо и предплечья — оба солнца жарили немилосердно. Пришлось пересесть в заднюю часть фургона, где можно было укрыться за плотной тканью полога. К тому же соседствовать с пахнущими пряностями тюками и корзинами мне нравилось гораздо больше, чем с Барухом.
Чернобородый торговец с первой же встречи вызывал во мне острую неприязнь — так бывает иногда: вроде бы человек не сделал тебе ничего плохого, но, бросив на него один лишь взгляд, ты уже точно знаешь, что не только не рискнешь повернуться к нему спиной, но даже за один стол не сядешь. Уж не знаю, что именно в Барухе внушало такое отвращение — то ли пухлые губы, которые торговец все время облизывал, то ли зыркающие на меня черные бусины глаз прожженного спекулянта, то ли тот факт, что Барух стал невольным виновником нашей с Джалу разлуки…
Словом, сидеть в гордом одиночестве, свесив ноги с края фургона, было гораздо приятней. Чего нельзя сказать о самом путешествии. Обгоревшее лицо страшно чесалось, и кожа слезала целыми пластами, как у змеи во время линьки. От грубой пищи, пресного варева из странных на вкус ярко-синих бобов и вяленого конского мяса желудок сворачивался узлом, к тому же фургон постоянно трясло и подбрасывало на мелких кочках, так что в первые дни меня почти безостановочно тошнило прямо на ходу. Никто не обращал на это особого внимания — видимо, я была не первой и не последней, кто тяжело привыкал к дороге. Лишь конная охрана — мужчины с грубыми обветренными лицами — изредка посмеивались, обзывали меня «хиляком» и «рохлей». Я сносила издевки молча, огрызаться попросту не было сил.
Спать я почти не могла — этому не способствовала ни тряска, от которой щелкали зубы, прикусывая то язык, то щеки, ни зуд по всему телу из-за пыли и пота. На редких привалах у водоемов торговцы и их слуги без стеснения раздевались, со слоновьим изяществом бросались в воду, смывая усталость и грязь. Мне лишь оставалось скрипеть зубами и молча завидовать — я не имела ни малейшего желания раскрывать свой истинный пол, тем более что во всем караване не было ни одной женщины. Лишь изредка, пока никто не видел, я заходила в водоемы по колено, обмывала ноги, руки и шею — увы, это все, что я могла себе позволить.
На меня косились с недоумением и брезгливостью. Ничего удивительного, ведь через неделю путешествия я превратилась в неопрятное, грязное и наверняка жутко пахнущее существо. Единственной отрадой были неописуемой красоты пейзажи, ленивой разноцветной рекой текущие вдоль дороги.
Перед моим воспаленным взором представали роскошные поля, похожие на мозаичные фрески: квадратики сочной высокой зелени, полосы желтых, красных, белых цветов — то мелких, с горошину, то крупных, как конское копыто; время от времени я могла издали любоваться неровными, словно в дымке, очертаниями изумрудно-черных лесов и заснеженных на вершинах горных гряд. Порой с замиранием сердца до рези в глазах вглядывалась в даль, мне виделся мрачный, приземистый силуэт замка на уступе скалы, острый башенный шпиль, дракон, расправляющий крылья… И всякий раз я неизменно обманывалась — видение рассеивалось, оставляя лишь звенящую головную боль. Я зло терла лицо и проклинала жару, сводящую с ума.
Но истинным блаженством стало путешествие через край озер — поросшие камышом, слепящие зеркальной гладью и дышащие прохладой, они появлялись по обе стороны немощеной дороги, всплывали то маленькими лужицами — и коня не ополоснуть, то разливались — почти бескрайние, так что, бывало, мы могли ехать часами вдоль одного озера.
Жаль, блаженство это длилось недолго: через сутки песчаная дорога вновь вывела нас к пустынным полям, и жара на пару с сухим ветром, безжалостно забивающим глотку пылью, загнали меня обратно в душную глубь фургона.
Хууб, мой единственный друг в этом царстве потных горланящих мужиков и остро пахнущих навозом животных, почти все время спал, свернувшись клубочком у меня за пазухой. Я старалась не светить им перед окружающими, помня, какую реакцию способен вызвать этот малыш. Хууб тоже страдал от жары, и мне с трудом удавалось скармливать ему, предварительно самой прожевав, комочки вяленого мяса.
Меня сложно назвать общительным человеком, да и грубое мужицкое общество не располагало к праздным беседам, поэтому, наверное, до конца пути я так бы и не перекинулась ни с кем словечком, если бы на четвертый день ко мне не подсел один весьма подозрительный субъект…
Он пробрался в фургон незаметно, на одном из редких привалов, пока я блаженствовала в тени огромного раскидистого дерева с крупной, мясистой, зеленой до черноты листвой.
Когда хриплый натужный вопль рога протрубил сбор, я с неохотой потащила свое изрядно исхудавшее тело к фургону. Там меня уже ждал неприятный сюрприз.
С минуту в легком ступоре я разглядывала две грязные ноги в грубых вязаных сандалиях на босу ногу, свисающие с того самого места, которое я уже как-то привыкла считать своим. Ноги слегка подрагивали, изнутри доносился звучный храп.
Отодвинув тяжелую ткань полога, я забралась в фургон, пристроилась рядом. Нечто, пахнущее зерном, сеном и самую малость лошадиным навозом, заворочалось, приподнялось на руках и село, уставившись на меня сонными глазами.
Я сдвинула полог на край, подвязала веревкой, чтоб было сподручней разглядывать непрошеного гостя. Им оказался парень примерно моего возраста: очень худой, высокий и оттого нескладный, в длинной холщовой робе, подвязанной грубой бечевой, закатанных до колен штанах из ткани, похожей на мешковину, и уже знакомых вязаных сандалиях. У него были короткие всклокоченные волосы цвета спелой пшеницы, глаза отшлепанного за украденную колбасу спаниеля, длинный нос и впалые аристократически бледные щеки. Пожалуй, незваного гостя можно было бы даже назвать симпатичным, если бы не грязные ноги и общая неопрятность.
Зажмурившись от яркого солнца, парень потер лицо руками — ладони были крупными, бледными, с длинными музыкальными пальцами, впечатление портили лишь неровно обкусанные ногти. Широко зевнул, хрустнув челюстью.
Я молча и без особого любопытства наблюдала за происходящим. Похоже, голод, постоянное недосыпание и усталость в каждой клеточке тела окончательно атрофировали во мне интерес к окружающим людям, поэтому сейчас мне хотелось одного — чтобы этот незнакомый парень избавил меня от своего присутствия.
— Утро…
Я вздрогнула. У незнакомца был неожиданно низкий, приятный голос. Парень смотрел на меня, не мигая, своими влажными темными глазами, ожидая, видимо, какой-то реакции.
Я еще раз в мрачном молчании оглядела его с головы до ног.
Парень откашлялся. Приложив худую руку к груди, откинул назад голову и с убийственным пафосом произнес:
— Утро окрасило небо лазурью. Кони заржали. Пора в путь!
Я уставилась на него с еще большим подозрением.
Надо признать, часы, проведенные в драконьей библиотеке, а еще то, что в последние дни с Джалу мы общались на ардосском, не прошли даром. Я понимала почти все услышанное и неплохо изъяснялась сама. Если верить дракону, иногда смешно шепелявя, но почти без акцента.
Поэтому смысл самопального «хокку» до меня дошел, но совершенно не впечатлил.
— Ты ведь Лис, да? — Не дождавшись никакой вразумительной реакции, парень схватил меня за рукав.
Я немедленно выдернула руку, мстительно пнув нахального неряху по коленке. Тот взвыл и прижал тощие коленки к груди.
— Ты… ты чего дерешься?!
Я оставила возмущенный вопль без ответа. Сурово сдвинув на переносице брови, спросила:
— Ты кто такой? Что делаешь в моем фургоне?
— Это фургон господина Баруха! — надул щеки парень.
Я угрожающе занесла ногу.
Парень попятился в глубь фургона, крикнул оттуда, сверкая глазами:
— Я? Кто я такой?! Да я — зерцало современного искусства!
— Лучше уходи по-хорошему, — не отступала я. — Мне соседи не нужны!
— Ты не понимаешь, какой чести удостаиваешься! — продолжал надрываться парень.
Он быстро пошарил руками среди корзин и тюков, выудил какой-то продолговатый предмет, прижал к груди.
— Да ну? — С невольным любопытством я рассматривала деревянный инструмент явно музыкального предназначения, пятиструнный, с вытянутым овальным корпусом и вычурными бронзовыми колками в виде остролистых бутонов.
— Я был лютнистом при дворе самого Тальруха Пятого! Его дочь, сиятельная Антина, собственноручно поднесла мне кубок с вином в благодарность за «Песнь о косах златых»!
— И что с того? Это как-то оправдывает незаконное проникновение на чужую жилплощадь? — фыркнула я, с трудом сдерживая смех. Незваный гость неожиданно поднял настроение.
— Не понимаю, о чем ты, — с достоинством сказал парень и, укачивая лютню в руках, как мамаша новорожденного младенца, подполз чуть ближе. — Но если не веришь, могу исполнить что-нибудь из своего репертуара.
— Может, не надо? — с сомнением сказала я.
Лошади медленно шли, низко опустив понурые головы, тащили фургоны, и я здорово опасалась, что громкое пение может их напугать. Беднягам и без того несладко приходится — каждый день по восемь-десять часов под палящим солнцем тащить на своем горбу такую тяжесть, еще и тучи насекомых не дают покоя, впрочем, не только лошадям — жирные оводы не брезгуют и людьми…
— Нет, ты послушай! — Парень, похоже, был настроен решительно. Приосанившись, закинул ногу на ногу, перехватил лютню поудобней, принялся осторожно подкручивать колки. — Я ведь не какой-нибудь забулдыга, рвущий струны на домре в подворотне за медный грош! Ну и не академист, конечно, с верджиналом, как я его, спрашивается, попру? Я выходец из простого народа, понимаешь? Его глас, так сказать!
— Глаз? Правый или левый?
— Эх ты, деревенщина… Глас! Ну, голос! Крик народный, стон! Его чаяния, надежды, мечты, воплощенные в песне…
— Саламандра бесхвостая… — простонала я. — Может, сыграешь уже?!
— Ну, раз ты просишь… — Парень смущенно потупился, снова откашлялся, ударил по струнам — те задребезжали жалобно и не слишком мелодично.
— Я люблю-ю-ю тебя до сле-е-е-ез! — хорошо поставленным густым баритоном запел он. Мотив песни, как и слова, были странно знакомы…
Погрузиться в воспоминания я не успела, потому что в нашу сторону полетела надгрызенная груша. Она стукнула горе-певца прямо по лбу, от чего тот ойкнул и замолчал.
— Фудо, мать твою! — заорал кто-то хриплым пропитым басом. — Заткнись! У меня от твоих траляляканий уже печень болит!
— От выпивки она у тебя болит, пес блохастый, — буркнул парень по имени Фудо себе под нос.
Недовольного слушателя поддержал громкий мужицкий гогот и улюлюканья, так что самопровозглашенному народному артисту все же пришлось отложить лютню.
— Что за люди, а? — вполголоса обратился ко мне Фудо. — Никакой культуры, навозные лепешки вместо мозгов! Тысячу оводов на их потные шеи в жаркий день!
Я неопределенно хмыкнула.
— Им бы только про троллей, продажных девок и выпивку слушать! — продолжал парень, распаляясь. — А это же искусство, понимаешь? Возвышенное! А, да что там… — Фудо махнул рукой. — Не въезжают они…
— Что?
Пока я пыталась сообразить, где незадачливый музыкант мог нахвататься дворового сленга из моего мира, Фудо пошарил рукой в глубине фургона, выудил большую грязную морковку и, не озаботившись даже отереть о штаны, громко захрустел.
— Телегой, говорю, не въезжают, — чавкая, объяснил он. — Ну, по листве не шуршат. Темный народ.
— А-а, в смысле не шарят… — догадалась я. Оказывается, молодежные сленги не слишком отличаются в разных мирах.
Фудо посмотрел на меня уважительно. Но тут же погрустнел.
— По карманам как раз шарят, с ними рот не разевай… Слушай, а правду говорят, что ты — слуга дракона?
Я вздрогнула — смена темы была неожиданной.
Фудо щелчком пальца запульнул огрызок морковки в сторону одного из охранников (тот, к счастью, не заметил), уставился на меня глазами голодного ребенка.
— Никакой я не слуга… — проворчала я с неудовольствием. — Я пленником был!
Уж не знаю, что меня сподвигло на столь откровенное вранье, но меньше всего на свете мне хотелось рассказывать истинную историю, а просто так нахальный попутчик, я была уверена, не отстанет.
— А не врешь? — Глаза Фудо выросли до размера чайных блюдец. — Зачем дракону пленники? Сожрал бы как пить дать!
— Да чтоб мне провалиться! — сказала я с жаром. — Чтоб меня стая василисков обглодала до косточек! А не сожрал, потому что я этот… как его… внучатый племянник… эмм… титулованной особы, вот. Выкуп хотел, прохвост чешуйчатый. Эти зверюги знаешь какие жадные до каменьев и злата? Ууу… он даже спит на куче монет, а вместо подушки у него — рубин размером с твою голову!
Фудо побледнел, схватился за сердце. Я посмотрела на часто-часто задышавшего парня с некоторым беспокойством. Может, зря я так? Как бы моего соседа по телеге кондратий от переизбытка эмоций не хватил… В любом случае, услышь меня Джалу, непременно слег бы с инфарктом обоих сердец. Не сдержавшись, я тихонько хихикнула в кулак.
— Всякое слышал, но такое… — Фудо вытер дрожащей рукой пот со лба. — Не зря, видать, на драконов рыцари и маги охотятся!
Я покивала с солидным видом.
— Так ты благородных кровей, получается? — В голосе музыканта проскользнуло уважение, смешанное с легким подозрением. — А что за титулованная особа такая, с которой в родстве состоишь?
Решив, что если уж врать, то до последнего слова, я гордо выпятила нижнюю губу:
— Граф!
Не уверена, что здесь в ходу такие титулы, но чем черт не шутит.
— Гра-а-аф? — Теперь глазам Фудо мог бы позавидовать и сам замковой. — Ну ничего себе! Да ты — большая шишка! А родовое имя?
— Граф Монте-Кристо. — Я значительно подвигала бровями.
— О-о-о… — с непонятной интонацией протянул музыкант.
— Фудо!!! — Громкий вопль, похожий на рев разъяренного бизона, заставил меня подпрыгнуть, больно приложившись локтем о деревянный край фургона.
Музыкант приоткрыл один глаз, скривился, но не отозвался.
— Фудо, шлюхин сын, ты где?!
— Здесь я, здесь… Чего надо? — с неудовольствием ответил парень.
— Господин Барух приказал надрать на обед репы!
Одновременно с Фудо мы выглянули из фургона. По обеим сторонам дороги расстилались поля с аккуратными полосами сочных зеленых грядок.
— Но мы уже почти проехали! — возмутился Фудо.
— Значит, поторопись!
Музыкант исторг из груди душераздирающий вздох, зачем-то всучил мне лютню.
— Оставляю ее на тебя. Учти, я вверил тебе свою душу!
— Иди уже, — проворчала я, осторожно поглаживая лютню по теплому лакированному боку.
Кряхтя, как старая бабка, Фудо спрыгнул с фургона, взметнув облачка пыли. Обернулся, махнул мне рукой. Я ответила вялым движением кисти. Шлепая сандалиями по песчаной дороге, Фудо резво затрусил в сторону поля.
Я задрала голову. Высоко в небе широко раскинула крылья большая одинокая птица, и в дымке облаков казалось, будто это парит дракон…

* * *

После полудня Барух обычно объявлял привал — солнца Мабдата дышали почти нестерпимым жаром, и караван уже не мог двигаться без остановок, как это бывало прохладными ночами. К тому же и лошадям, и людям нужен был отдых.
Сегодня для привала была выбрана тенистая роща с неглубоким чистым озерцом посредине, раскинувшаяся в паре десятков шагов от дороги.
Я, как обычно, сразу присмотрела уютное местечко для отдыха: тень раскидистого дерева с выступающими над землей корнями показалась мне довольно соблазнительной. Дерево притягивало взгляд необычной кроной — каждый лист размером с революционный плакат, сочного желтого цвета с толстыми красными прожилками.
Привалившись спиной к прохладному шершавому стволу, я принялась вяло ковыряться в миске, выданной мне крикливым мужиком в засаленном фартуке, отвечающим сегодня за обед. Все те же бобы в жирной густой жиже, из которой одинокими островками торчат куски вяленого мяса. Желудок, до этого требовательно бурчавший от голода, подкатил к горлу. Не уверена, что долго протяну на этой баланде. Еще день, ну два, а потом все — выносите Лиса вперед белыми кроссовками. И — светлая память Фаине Раневской — напишут на моем надгробии: «Умерла от отвращения».
— Эй, что с лицом?
Рядом со мной на один из выступающих корней примостился Фудо. В руках у него тоже была миска с медной ложкой, чья ручка стояла в густом сером вареве, как одинокий часовой.
— А что с лицом? — Я продолжала вяло ковыряться в своем подобии обеда.
— Оно кислое, как моя жизнь! — Фудо вытащил ложку, за ней потянулась неприятная на вид молочная нить. Парень с отвращением принюхался к содержимому миски, вздохнул.
— На свое бы посмотрел… — проворчала я.
— Вот был бы у меня на обед кусок мяса, как у тебя, а не овсянка, да я бы летал от счастья!
— Так это овсянка?! — Серое варево тут же приобрело аппетитный вид, а рот заполнился слюной. Дома я ненавидела эту кашу всеми фибрами души и желудка, но сейчас она казалась мне настоящим деликатесом.
— Ну да… — Фудо покосился на меня с легким недоумением. — Простые слуги ее каждый день едят. Утром, днем и вечером, мне уже лошадям в глаза смотреть стыдно!
— А хочешь, поменяемся? — Я возбужденно засопела, придвигаясь к потенциальной жертве поближе. Если не захочет отдавать овсянку добровольно, придется применить силу!
— Издеваешься? — прищурился парень. — Кто ж променяет мясо на какую-то овсянку?
— Я променяю! Ну? — Водрузив на колени все еще недоумевающего музыканта миску с бобами, я выжидательно уставилась на парня. Тот безропотно протянул мне свою порцию.
— Странный ты все-таки… — заметил Фудо, с наслаждением принюхиваясь к содержимому своей миски.
— Ничефо ты не понимаеф, — с набитым ртом пробубнила я. — Оффянка! Пиффя богоф!
Некоторое время мы ели в полном молчании. Шелестел ветер в кронах деревьев, остро пахло лошадьми, сеном и костром, от близкого озерца веяло прохладой.
— Ох, я словно в Тафийской роще Создателя… — Фудо развалился на корнях, как на кресле, сыто поглаживая живот. — Блаженство!
Я согласно угукнула. В животе появилась приятная теплая тяжесть.
Голод и боль, терзавшие желудок вот уже несколько дней, прошли. В дорогу мы отправимся еще не скоро, а значит, час или, если повезет, даже два можно поспать в прохладной тени… Казалось бы, совсем неплохой расклад. Но отчего-то на душе скребли кошки и выли болонки.
— И чем вашество снова недовольны? — Фудо встал, с хрустом потянулся, поглядывая на меня с любопытством в хитрых, с бесовскими искорками глазах. — Или милсдарь соскучился по графским хоромам, слугам и изысканным кушаньям?
Я фыркнула, не удостоив зубоскала ответом.
— О сиятельный Лис, позвольте подтянуть ваши носки и панталоны! — продолжал соловьем заливаться Фудо. — Чего изволит ваш нежный желудок? Заливные эльфийские уши, паштет из печени химеры, сахарная вата из гномьей бороды?
С этими словами Фудо отвесил мне глубокий шутовской поклон.
Махнув рукой, я звонко расхохоталась. А отсмеявшись, снова скорчила кислую мину. Не знаю почему, но меня вдруг потянуло на откровенность.
— Знаешь, Фудо… я так долго мечтал вернуться домой… А теперь мне кажется, что именно там я буду не на своем месте. Странное чувство.
Фудо снова пристроился рядом, легко хлопнул меня по плечу.
— Ты всегда будешь на своем месте, Лис. Люди не бывают не на своих местах, запомни это.
— Думаешь? — От слов этого легкомысленного оболтуса, сказанных так уверенно, словно Фудо был лично знаком с госпожой Истиной-В-Последней-Инстанции, неожиданно стало легче.
— Уверен. Вот взять меня, например. Неужели ты правда считаешь, что мне нравится такая жизнь? Что я с пеленок мечтал выгребать навоз, развлекать немудреной песней немытых мужланов и подтирать задницу кому-то, вроде этого торгаша Баруха? Вот уж дудки! Уж поверь, я еще буду играть во дворцах и замках! Мои песни услышат в каждом уголке Гаррадуарта, а слухи о менестреле Фудо из Бунмы доползут до самых ледяных берегов Ользара, клянусь душой своей матери, которая хоть и была шлюхой, но доброй, что Туанская дева!
Я слушала, разинув от удивления рот. Однако сколько же бахвальства скрывается за этой растрепанной, как пшеничный колос, шевелюрой и грязными ушами…
— Но! — Фудо со значением поднял палец. — Я точно знаю, что мое время еще не пришло. Прежде чем обрести богатство и всемирную славу, мне предстоит вынести еще множество испытаний. И подтирание жирной задницы Баруха — одно из них.
Я хмыкнула. Житейская философия Фудо была простой и незамысловатой. Но, возможно, он прав — стоит смотреть на вещи проще. Что должно, то непременно случится. И если нам с Джалу суждено встретиться, то рано или поздно это произойдет. По крайней мере, в глубине души я могу лелеять такую надежду…
— Фудо, а почему ты служишь Баруху? Он, кажется, не самый приятный человек во Вселенной. И, помнится, ты говорил, что был лютнистом при тальзарском дворе…
— Ну, откровенно говоря… — Фудо смущенно почесал кончик носа, — я немного приврал. Один раз пригласили сыграть на свадьбе одного мелкого барона из Думката, к слову, пятой по счету. А невеста у него какая была… ммм… — Фудо мечтательно зажмурился и почмокал губами, — пятнадцати весен, кровь с молоком, что тростинка на фоне этого лысого борова. Грустное зрелище!
Меня передернуло. Видимо, здесь в ходу браки по расчету. Хотя, к чему лукавить, на Земле даже в наше время индустрия продажи души и тела процветает не хуже, чем в самое темное Средневековье.
— И кубок с вином мне поднесли. Правда, не сиятельная Антина, а старшая дочка барона — страшная, как верблюжий зад: рябая, толстая и с двумя во-от такими клыками, — Фудо скорчил рожу, приставив два согнутых пальца к губам. — Упырица, словом! Пришлось, конечно, выпить. С тех пор вино не пью — душевная травма!
— Врешь, поди, — хмыкнула я. — Просто не наливает никто, халявщик.
— И это тоже, — тяжело вздохнул Фудо. — Вино нынче дорого, а хорошее — днем с огнем не сыщешь! Элитное из розовых виноградников Муама и Рольдена все идет на королевский двор. Вино попроще — графьям, баронам и прочим титульникам. А что остается простому люду, я уж молчу. Простой яблочный сидр — и тот вкуснее!
— Да ты, Фудо, знаток алкогольной индустрии, — фыркнула я. — И все-таки почему пошел в услужение к Баруху? Или лютня плохо кормит?
— Вообще не кормит, — посерьезнев, сказал музыкант. — Это только деревенские дурачки думают, что стоит раздобыть инструмент и извлечь из него пару мелодичных звуков, как тебя тут же с распростертыми объятьями примет если не королевский двор и титулованные особы, то все зажиточные крестьяне уж точно! Ха! Глупцы! Да будь у тебя хоть двадцать пальцев на руках, голос сирены и семь пядей во лбу — прославиться это не поможет! Не представляешь, сколько раз меня выгоняли со двора, не бросив ни медяка, ни хлебной корки, сколько раз приходилось ночевать под открытым небом, и хорошо, если в стогу, а то ведь, бывало, и в сугробе спал… О больших деньгах мечтать не приходилось — не поколотят, и ладно, а если еды какой подкинут, так и вовсе счастье.
— Да уж, нелегко тебе пришлось… — пробормотала я. — А почему решил стать музыкантом?
Фудо поковырял в ухе, криво усмехнулся.
— Я бы мог сказать, что, мол, «душа пела», да ведь опять совру. Мне «посчастливилось» родиться в страшной дыре, Лис. Мать была шлюхой, отец — пьяницей. Бит я был чаще, чем кормлен. Так что, когда мне стукнуло девять, собрал свой немногочисленный скарб и урвал когти куда глаза глядят. Лютня эта, — Фудо извлек откуда-то из-за спины музыкальный инструмент на кожаной перевязи, — досталась мне от деда. С тех пор вот мотаюсь по свету, как лебяжий пух на ветру… и, знаешь, я доволен. По крайней мере, сам распоряжаюсь своей шкурой.
Я в задумчивости рассматривала его лицо — с серьезными не по годам складочками у рта и упрямо поджатыми обветренными губами — и думала, что несчастья и лишения любого ребенка способны превратить в безвольного старца, но Фудо, кажется, оказался для них крепким орешком.
— А от Баруха я могу уйти в любой момент. Но зачем? Да, у него мерзкая рожа, он бесчестный торгаш и совесть обменял на печеную картофелину еще в детстве… Вот только он единственный, кто согласился взять меня в путешествие. Ездить по миру с караваном гораздо приятнее, чем топтать дорожную пыль своими двоими, знаешь ли. А путешествовать… это необходимо мне как воздух. Любой менестрель — бродяга. И если он вдруг соблазнился теплой подстилкой у ног какого-нибудь вельможи, то он уже не менестрель, а так, псина, продажная брынькалка! От подачек с хозяйского стола он вмиг разжиреет, обрюзгнет и обленится. Разве благородные струны станут звучать под сосисками вместо пальцев? — Фудо потряс в воздухе растопыренной ладонью, пошевелил худыми гибкими пальцами. — Нет! Я твердо убежден, что истинный музыкант всегда должен быть немного голоден, чтобы лучше соображалось, и всегда в пути, потому что новые места — это новые истории и новые песни.
— Так значит, все это — ради возможности посмотреть мир?
Я неосознанно придвинулась к музыканту чуть ближе. Совершить кругосветное путешествие — моя заветная детская мечта. Думаю, грешно это — умереть, не увидев Великой Китайской стены и Колизея, не сделав несколько глупых фотографий, вроде «Я держу на ладони пирамиду Хеопса», и не побродив по лабиринтам Мачу-Пикчу. Наверное, Фудо придерживался похожей точки зрения, разве что мечтал увидеть чудеса иного света.
Фудо молча кивнул. Потянулся к земле, срывая травинку, закусил сочный зеленый стебель.
Лицо его озарилось тем самым неповторимым выражением мечтательности, которое появляется на морде моего кота Мефистофеля, когда тот замечает на столе тарелку с жареной рыбой.
— Да, все ради этого… — не выпуская изо рта травинку и оттого немного шепелявя, сказал Фудо. — Вот ты, например, знаешь, что у жителей озерной страны Тэнбала есть жабры? Да, самые настоящие, как у рыб! — Парень приставил к шее растопыренные ладони, став похожим на рассерженного морского ежа. — Вот ты хмыкаешь… Я сначала тоже не верил, потому как зачем обычному человеку жабры? А потом узнал, что они, оказывается, только в теплый сезон живут над водой в домах, построенных прямо на озерах, а стоит ударить первым морозам — спускаются на дно и зимуют там, греясь в теплых подводных источниках.
Я лишь изумленно покачала головой. То фениксы, то целое племя ихтиандров. Чем еще удивит меня этот сказочный мир?
— Или вот еще невидаль: у степного народа гуаффа только один глаз, прямо посреди лба! Второй — на правой ладони. Так что попытаться поздороваться с ними за руку — все равно что нанести страшное оскорбление. Но это только если за правую. А за левую — пожалуйте, знак уважения и симпатии. Или вот, вот еще! — Фудо от нетерпения заерзал на корне так, что едва не свалился со своего импровизированного стула. — Люди из независимого города Агова, что к югу от Тальзара, носят только белое. И как только умудряются не замараться, ума не приложу! Поговаривают, что они охотятся в горах на василисков-альбиносов и шьют одежду из их шкуры… Но, по-моему, вранье. На вид — так обычный хлопок, поди, стирают каждый день. Странный народ, словом.
Я спрятала улыбку. Да уж, санитарно-чистый образ жизни здесь явно не в чести.
Парень выплюнул изжеванную травинку, с хрустом потянулся.
— А ромяне из равнинного края, что на западе от Тальзара, — так и вовсе с приветом. Постоянно поют и танцуют! На рынок идут — танцуют и поют об овощах. В пивную идут — танцуют и поют о пиве. В баню идут — опять танцуют и…
— Поют о березовых вениках, — догадалась я.
— Об ольховых, — не согласился Фудо, — но в целом мысль ты уловил. Спустя сутки начинаешь понимать, что если еще хоть немного задержишься в этой сумасшедшей оперетте, то придется слюнить чиновнику на лапу за укромное местечко в доме для душевнобольных…
Я хихикнула, поймав себя на мысли, что обрисованная Фудо картина, совершенно безумная на первый взгляд, что-то сильно напоминает. Ах да! Индийские фильмы.
Фудо обзавелся новой травинкой — толще и сочней предыдущей, с наслаждением пожевал, прикрыв от удовольствия глаза.
Некоторое время мы сидели в молчании, я наблюдала, как мясистый зеленый стебелек, зажатый в крепких белых зубах, мотается из стороны в сторону, словно маятник.
— А сам-то ты откуда, Лис? Говор у тебя явно не здешний, — наконец с вялым любопытством поинтересовался Фудо. — О графе Монти… Мунти…
— Монте-Кристо, — подсказала я.
— Да, точно! О нем-то я краем уха что-то слышал, но вот какими землями владеет, хоть убей не помню.
Я тихонько фыркнула в кулак. Слышал он, видите ли. Не знаю, как дело обстоит с музыкальным искусством, но профессию враля Фудо явно освоил блестяще. Правда, теперь нужно было лихорадочно соображать, какими землями владеет мой мифический родственник. Барух, согласно уговору, должен высадить меня в окрестностях замка дракона Раг О Нара. Вот только на каких землях находится этот замок? Никак не припомню…
— Это восточнее Тальзара, — неопределенно ответила я. Спросила, неуклюже меняя тему: — А сколько в среднем длится путешествие с караваном?
— Чаще всего до полудюжины месяцев, если маршрут обычный, без крюков, — отозвался Фудо. — Но бывает, и всю дюжину. Как-то без малого два года шатались по окраинам империи — во всех селах скупали мех лютозверя. Брали за гроши — простому-то люду шкуры зачем? Разве только на пол заместо ковра да на печи еще постелить. А вот у столичных вельмож нынче мода: повесить в гостиной на стену и хвастаться, что, мол, на охоте завалили.
— Два года? — изумилась я. — Это же так долго… Неужели ни у кого здесь нет семьи?
— Почему же? — вскинул брови Фудо. — Да у всех почти. По два-три голодных рта дожидаются! Потому и терпят разлуку. Барух хоть и гад, но платит хорошо…
Я опустила голову так низко, что острый подбородок ткнулся в грудь, задумалась. А так ли страшна разлука с семьей, если это — ради ее же блага? Если у тебя есть цель, ради которой нужно чем-то жертвовать?
И тогда эта боязнь разлуки — разве не простой детский эгоизм, страх, что о тебе забудут, стоит шагнуть за порог…
Помню, в детстве, когда мне было лет шесть, в голову закралось страшное подозрение: а что, если в местах, откуда я ухожу, жизнь останавливается? Ведь я не могу проверить, на самом ли деле карусель продолжает вращаться, когда мы с мамой уходим с детской площадки, и ест ли кот Мефистофель корм из миски, когда меня нет в кухне, или же застывает жутким чучелом с открытой пастью и остекленевшими глазами…
И что самое страшное — продолжают ли существовать мама и папа отдельно от меня? Конечно, тогда я еще не могла четко сформулировать свои опасения, но, помню, прожила несколько томительных месяцев, каждый раз идя в детский сад, как на казнь, где мама полчаса пыталась отодрать мою потную ладошку от своей юбки. Родители даже консультировались у психолога по поводу моей паранойи, но последний так толком ничего и не посоветовал.
И лишь спустя некоторое время, когда первый ужас прошел, я попыталась осмыслить ситуацию со всей силой своей детской логики. «Если мама приходит забирать меня из садика с новой прической, — сказала я себе, — значит, за то время, пока меня не было, она успела сходить в парикмахерскую». Этот простой логический аргумент тогда помог мне справиться с собственным страхом и опровергнуть ужасную теорию…
Так почему же сейчас, будучи взрослой, я все еще ловлю себя на этом невольном страхе — абсолютно нелогичном и даже смешном?
Нужно просто быть честной с собой и признать, что семья вполне может существовать без отца или матери. Или… без дочери. Это же, черт возьми, простая математика! Если убрать одно из слагаемых, сумма изменится, но никак не исчезнет, разве только это «слагаемое» окружали сплошные нули.
С тех пор как я попала сюда, прошло почти четыре месяца, если, конечно, внутренний календарь меня не подводит. Так не глупо ли думать, что все это время мои родители «не жили» без меня?
В растерянности от собственных мыслей я пригладила волосы.
Интересно… чем они сейчас занимаются? Папа, наверное, едет в поезде — как обычно, в одну из своих многочисленных командировок. Мама… она, скорее всего, вышла в магазин. Или к подруге. Или в ту же парикмахерскую. Ну а Мефистофель, никогда не питавший ко мне особого пиетета, наверняка лежит в кресле, лениво подергивая пушистым хвостом.
Да, они, конечно, искали меня, не спали по ночам. И сейчас, я уверена, ищут. Но, может быть, после моего исчезновения они снова смогут задуматься о ребенке? И простят наконец себя за Темку.
С тех пор как семь лет назад мой трехмесячный брат умер, подхватив тяжелую форму лихорадки, я больше не просила у родителей братика.
Мы старались забыть об этом, как о страшном сне, но я-то знаю, что они до сих пор винят себя в смерти Темки, хотя даже лучший педиатр в городе не смог тогда помочь — малыш угас, как уголек, за несколько дней.
Со временем острота утраты поблекла, я все реже мучилась бессонницей, вспоминая Темку, но до сих пор почти физически ощущала то гнетущее чувство вины, с каким родители смотрели друг на друга и на меня, думая, что я не замечаю их взгляды…
Тыльной стороной ладони я вытерла глаза. Слез не было. Странно… а мне казалось, реву в три ручья.
Не хочу возвращаться.
Мысль была внезапной и ясной, всплыла четким печатным текстом, словно кто-то выбил ее на сетчатке глаз.
Не хочу, потому что, как ни странно, под этим чужим небом мне легче дышать. Я будто вырвалась из паутины, сплетенной моими же родителями, и лишь теперь могу вдыхать этот пыльный воздух полной грудью…
Они любят меня, и я, конечно же, люблю их… Но именно поэтому, пока их глаза будут видеть мою спину, они не смогут оставить позади неподъемный груз вины и однажды просто задушат добровольно надетым ярмом и себя, и меня…
Не хочу. Не хочу! Я сжала кулаки так, что обломанные ногти впились в ладони.
Но если я останусь здесь, то куда мне идти? Кому нужна некрасивая, бесталанная девчонка, вроде меня?
— Лисья морда, ты чего вдруг нос повесил?
Жесткая рука хлопнула меня по спине, вздрогнув, я подняла голову.
Фудо нашел где-то птичье перышко, заткнул за ухо, став при этом походить то ли на какого-то европеоидного индейца, то ли на пастуха, ночевавшего в курятнике.
Выплюнув очередную изжеванную травинку, Фудо, без малейшего пиетета к моей грусти, ткнул длинным пальцем куда-то мне под ребра.
Пришлось ойкнуть и окончательно вернуться в реальность.
— Еще немного, и твой нос обвиснет до подбородка, как у моей бабки Фримы, вот уж страшная была ведьма! Слушай, а хочешь, песней развеселю?
— Лучше как-нибудь в другой раз, — буркнула я, потирая саднящий бок. — Не желаю быть обстрелянным овощами и… что там в тебя еще обычно кидают?
— Злой ты, — фыркнул Фудо, которого мои слова, кажется, ни чуточки не расстроили.
Жестом фокусника откуда-то из-за спины музыкант извлек лютню, погладил по лакированным бокам, принялся настраивать.
Мне оставалось лишь ждать начала выступления, бросая по сторонам опасливые взгляды и заранее продумывая пути для бегства.
Фудо откашлялся, провел пальцами по струнам — те зазвучали тонко, на удивление мелодично.

Ветер в ушах, обветрены губы —
Пахнет душицей воля!
Кто-то врастает в землю дубом,
А я — перекати-поле!

А что у тебя за душой?
Что у тебя за душой, путник?
Пара медяков да ольховая лютня!
Эх-хей!

Я еще с первой встречи отметила, что у Фудо на редкость приятный и хорошо поставленный голос, но никогда прежде песня не доставляла мне такого удовольствия.
Обхватив колени руками, я слушала, закрыв глаза и чувствуя, как удивительный, чуть хрипловатый голос прогоняет остатки мрачных мыслей.
— Эй, ребята! Фудо «Бродягу» поет!
Постепенно возле нас стал собираться народ. Слуги и воины слетались к нашему дереву, как пчелы к медовым сотам, рассаживались полукругом: кто-то — расстелив рубашку, а кто-то — прямо на землю.
Я с удивлением наблюдала, как разглаживаются морщины на суровых, обветренных лицах, как наполняются светом до этого тусклые, слезящиеся от ветра и пыли глаза.

А Фудо все пел, и его ладони порхали по струнам, как бледные бабочки…
Что мне, красавица, твои чары?
Кормят бродягу ноги!
Так что налей поскорее чарку
И провожай в дорогу!

А что у тебя за душой?
Что у тебя за душой, путник?
Пара медяков да ольховая лютня!
Эх-хей!

Эй, богачи! Что мне ваши монеты,
Брошенные, как мусор?
С лютней да с песней бродить по свету —
Вот что бродяге по вкусу!

А что у тебя за душой?
Что у тебя за душой, путник?
Чистое небо, пыль да дорога —
Что там короли, я богаче Бога!
Эх-хей! Эх-хей!

ГЛАВА 17
Я ПРИНИМАЮ БОЙ!

Спустя две недели после отъезда из замка мы прибыли в столицу.
Она встретила нас высокой крепостной стеной из серо-белого узорчатого камня, похожего на мрамор.
Над стеной возвышались островерхие крыши домов, украшенные всевозможными флюгерами и лентовидными флажками на шпилях, слепили пузатые золотые маковки и радовала глаз пестрая черепица.
Наш караван, как гигантская гусеница, наткнувшаяся на преграду, замер у городских ворот.
Барух, натужно покряхтывая, сполз с облучка и пару минут о чем-то переговаривался с начальником стражи, похожим на усатый пивной бочонок.
По обе стороны от ворот поигрывали копьями двое детин в алых замшевых камзолах с физиономиями выразительными, как кирпич.
Едва не вываливаясь из фургона, я с любопытством наблюдала за происходящим. Фудо, сидящий рядом, болтал ногами и со скучающим видом жевал сухой колосок.
Наконец Барух и начальник стражи пришли к соглашению — взаимовыгодному, судя по довольным физиономиям обоих и толстому кожаному кошелю, перекочевавшему из ладони торгаша в карман стражника.
С натужным скрипом огромные деревянные ворота, окованные железом, отворились, пропуская караван в город.
Столица оглушала шумом: грохотали колеса фургонов и повозок по булыжной мостовой, глухо отстукивали копыта лошадей, в один сплошной гомон слились человеческие голоса…
Горланили мальчишки, все поголовно в широких, закатанных до колен канареечных штанах и кепи, сдвинутых на правое ухо. Целыми стайками, безо всякого страха, бросались едва не под ноги лошадям. Праздно прогуливались горожане: мужчины — в длинных пиджаках, подвязанных широкими поясами, женщины — в приталенных глухих платьях до пола, с простыми гладкими прическами прятали напудренные лица под кружевными зонтиками.
— Никогда не был в столице? — Острый локоть Фудо ткнул меня в бок.
Я молча покачала головой, и, хмыкнув, музыкант оставил меня в покое.
Честно сказать, я ждала, что попаду в мрачный город Средневековья, но столица словно сошла со страниц сказок Ганса Христиана Андерсена.
С открытым ртом я разглядывала высокие, трех- и даже четырехэтажные дома, облицованные белым и красным камнем, кое-где красиво украшенные ползучим вьюном, задерживалась взглядом на вычурных вывесках — с незнакомыми словами, но вполне понятными картинками: сапог, грудастая женщина с кружкой пива, ножницы и моток ниток, наковальня.
Удивлял запах: никакой затхлости или смрада вылитых прямо на улицу помоев, пахло ванильной выпечкой, соломой и немного кислой капустой. Последнему запаху быстро нашлось объяснение — мы остановились возле рынка с цветастыми крытыми лотками.
Фудо резво спрыгнул на мостовую, помог мне спуститься.
Слуги Баруха принялись потрошить фургоны, вытаскивая тюки и корзины и утаскивая куда-то в глубь рынка.
Я продолжала, как зачарованная, таращиться вокруг, боясь даже моргнуть, чтобы ненароком не спугнуть чудесное наваждение.
Лишь сейчас я заметила, что между домами и на перекрестках безмолвными часовыми возвышаются массивные деревянные столбы, похожие на фонарные, с круглыми стеклянными навершиями.
— Здесь есть электричество? — удивленно спросила я Фудо, поглядывающего на меня все это время с хитрой полуулыбкой.
— Не понял… — Музыкант нахмурился. — Ты о чем?
— Фонари же! — Я ткнула пальцем в фонарный столб.
— Ну да, фонари. Тебя интересует, как в городе поддерживается освещение? Деревня ты, Лис! Понятное дело, в домах — с помощью магии. А ночью улицы освещаются светляковыми фонарями. Вот, гляди!
К одному из столбов, волоча длинную деревянную лестницу, подошел странного вида человек в глухом сером балахоне, с повязанным на пиратский манер головным платком. Приставив лестницу к фонарю, он с ловкостью обезьяны вскарабкался вверх, извлек из кармана тряпицу, подул на стеклянное навершие и аккуратно протер его.
— А что он делает? — отчего-то шепотом спросила я.
— Это фонарщик, — так же тихо ответил Фудо. — Сейчас будет кормить.
— Кого кормить?
— Кого-кого… Светляков, ясен пень!
Фонарщик тем временем, открыв стеклянное навершие на манер чайника, высыпал внутрь мелкие кусочки чего-то белого.
— Вообще, хорошо бы давать им мед — жить будут дольше, — со знанием дела заметил Фудо, — но мэрия экономит, кормит сахаром.
Я не нашлась что ответить, вытерла щеки рукавом, подумав вдруг, что лицо у меня наверняка потемнело от дорожной пыли и неприлично ходить с разводами на полфизии, если здесь даже фонари — и те протирают…
Надо признать, столица с ее чудесами и яркими красками мне начинала нравиться.
Совсем рядом зазывно прокричала толстая торговка в белом крахмальном переднике, тыча прохожим свой деревянный лоток, полный баранок и пряников. Рот немедленно наполнился слюной, я вдруг поняла, что готова отдать за один такой румяный пряник, посыпанный сахарным песком, если не честь, то совесть уж точно.
— Есть хочешь? — догадливо спросил Фудо, углядев, видимо, в моих глазах безмолвную тоску всего голодающего Поволжья.
Я закивала с таким энтузиазмом, что клацнули челюсти.
Честное слово, если Фудо не купит мне сейчас этот злополучный пряник, я либо приму мучительную смерть, захлебнувшись голодными слюнями, либо умыкну его прямо с лотка самым бессовестным образом!
Интересно, как здесь поступают с пойманными ворами? Надеюсь, не отрубают руки…
Пошарив в карманах, Фудо выудил пару ребристых круглых монет из зеленоватого металла, пересчитал.
— Так уж и быть, угощу вашу светлость, — сказал он. — Жди здесь.
— Я с тобой! — возмутилась было я, схватив музыканта за рукав, но тот лишь в раздражении дернул плечом.
— Я быстро, только торговку догоню. А ты стой здесь и никуда не отходи — еще, не дай Создатель, потеряешься в толпе.
— Но я хотел посмотреть столицу… — насупилась я.
— В другой раз, — отрезал Фудо, — караван скоро отбывает.
С этими словами он выдрал рукав из моих цепких пальцев и решительно припустил вслед за удаляющейся полной фигурой торговки.
Тяжело вздохнув, я присела на выпирающее колесо фургона, стала осматриваться. Караван походил на муравейник — слуги сновали туда-сюда, груженные всевозможной поклажей.
Мое внимание привлек один из ближайших фонарных столбов — сначала тем, что возле него галдела орава мальчишек, игравших в немудреную игру с ловлей тяжелого каменного шарика в подставленные кепки; затем, когда сорванцы разбрелись, я заметила, что к поверхности столба приклеены какие-то листовки с рисунками и надписями.
Подстегиваемая любопытством, подошла к столбу. Несколько листовок предлагало, судя по схематичному рисунку, то ли купить, то ли найти пропавшую собаку, но смысл большинства объявлений, написанных на незнакомом языке, я так и не поняла.
Меня заинтересовала последняя листовка, висящая отдельно от остальных — довольно высоко, метрах в двух над землей. Подпрыгнув, я сорвала ее, чуть надорвав в середине, поднесла к глазам.
На плотной желтой бумаге резкими четкими линиями была изображена голова дракона — уродливая, страшная, с огромными оскаленными клыками.
Чуть ниже шел текст на все том же незнакомом языке.
Неприятно засосало под ложечкой. О чем это объявление? Ясное дело, оно как-то связано с драконами… Меня не покидало ощущение, что написанный на желтой бумаге текст очень важен.
В растерянности я завертела головой. Фудо! Он сможет прочитать это!
Музыканта нигде не было. Неподалеку я заметила приземистую фигуру Баруха.
Несмотря на неприязнь, я бы обратилась за помощью и к торговцу, но рядом с ним, сгорбившись и закутавшись до самого носа в плащ, стоял какой-то человек. Приблизив лицо к уху торговца, человек нашептывал что-то такое, от чего на полных губах Баруха появилась сначала робкая и недоверчивая, а после — совсем уж радостная ухмылка во все тридцать два зуба.
Темные глаза перехватили мой взгляд, маслено блеснули.
Отчего-то стало неприятно, отвернувшись, я зашарила глазами по пестрой толпе.
— Фудо! — радостно крикнула я, когда увидела музыканта, быстро идущего мне навстречу.
Парень был бледен и мрачен. Он шел ко мне, пружиня шаг, собранный, как зверь перед прыжком.
И в руках у него не было никаких пряников.
— Фудо… — снова, уже чуть менее уверенно повторила я, не до конца понимая, что именно меня смущает в образе нового знакомого.
Парень приблизился, я немедленно ткнула ему скомканный лист.
— Я тут на столбе увидел… Можешь прочитать? А то жуть как интересно, а у меня с языками не очень…
— Лис, слушай внимательно. — Фудо больно схватил меня за запястье. — Нет! Не перебивай. Ты в большой… слышишь? В очень большой опасности!
Я недоуменно захлопала глазами, попробовала вырвать руку.
— О чем ты?
— На драконов объявили охоту. Инквизиция уже выслала к каждому из замков по отряду силовых магов. — Фудо говорил быстрым сбивчивым шепотом, глядя по сторонам, как беглый преступник. — С десяток драконов уже уничтожено, они не щадят никого…
— Не может быть! — крикнула я, но горло пересохло, и мой крик оборвался кашлем. — Не может быть… — повторила я. — Не верю!
— Тихо! — зашипел на меня Фудо. — Неважно, веришь ты или нет, но твой хозяин, скорее всего, уже мертв.
— Нет! Он сильный! Он Хасса-ба! Они не посмеют…
В ужасе от услышанного я даже забыла опровергнуть это обличительное «хозяин», так просто сказанное музыкантом.
— Не глупи! — Фудо почти рычал, приблизив ко мне бледное яростное лицо. — Ты знаешь, что такое магическая рондала? Даже у Хасса-ба не хватит сил противостоять ей!
Слезы беззвучно текли по щекам, я уже сама цеплялась за Фудо, не зная, что теперь думать, делать и как вообще жить после услышанного. Страх, черный животный страх сковал тело, навалился на плечи, пригибая к земле. Что, если… Джалу умер? Нет. Этого просто не может быть. Я не верю! Слышите? Я просто не верю в это, и плевать на все эти дурацкие магические рондалы!
— Ему уже не помочь, — глядя мне в глаза, жестко сказал Фудо. — Лучше подумай о себе. Без покровительства Хасса-ба ты — никто! Барух продаст тебя в рабство, можешь даже не сомневаться. Или, что еще хуже, выдаст Инквизиции, и как слугу дракона тебя ждет страшная участь…
— Да пусть только посмеет! Я — внучатый племянник графа…
— Ты просто глупая девчонка, не более.
Я поперхнулась своим возмущением, замолчала, расширенными глазами глядя на музыканта. Но как он догадался?..
— Ты явно не здешняя — не знаешь местности, обычаев, языка. И уж точно не из знати, у тебя крестьянские манеры. — Фудо говорил зло, грубо, схватив меня за плечи и время от времени потряхивая в такт своим безжалостным словам. — Ну а то, что ты девушка, не заметит только слепой. Или дракон.
Я опустила голову. Мне нечего было возразить.
— Тебе нужно бежать! Сейчас. Немедленно!
Я подняла на него слезящиеся глаза и невольно вскрикнула — к нам медленно, улыбаясь, как сытый Чеширский кот, шел Барух.
Проследив за моим взглядом, Фудо чертыхнулся. Пальцы на моих плечах сжались совсем уж немилосердно, наверное, останутся синяки.
— Не успеешь. Он уже знает.
— Что же мне делать? — Голос не слушался. Я во все глаза смотрела на Фудо. Он был единственным, кто мог помочь.
— Сейчас я уйду, а ты поговори с Барухом. Постарайся как-то отвлечь его внимание. Я подожгу один из фургонов. Когда начнется пожар — беги!
— А что, если тебя поймают? — прошептала я. — Что будет с тобой?
Лицо Фудо на секунду разгладилось, он улыбнулся.
— Не беспокойся за меня, глупышка. Я не пропаду.
С этими словами он вдруг хлопнул меня по плечу, громогласно расхохотался, словно я сказала что-то невообразимо смешное, и направился к фургонам.
Проводив музыканта прищуренным взглядом, Барух подошел ко мне.
Тяжелая рука с пухлыми пальцами и густой рыжеватой порослью легла мне на плечо. Непроизвольно попятившись, я попыталась сбросить ее, но Барух держал крепко.
— Ну что ж, девочка, пришло время отрабатывать свой хлеб.
Грубые пальцы схватили за подбородок, дернули голову в одну, затем в другую сторону, попытались залезть в рот — Барух рассматривал меня, как рыночную клячу.
— Не красавица. Но пару сотен серебром, пожалуй, выручу…
Я исхитрилась укусить его за палец. Торговец взвыл и отвесил мне оглушительную пощечину. Лицо обожгло болью, перед глазами заплясали черные круги.
— Маленькая тварь! Думаешь, твой хозяин защитит тебя? — Лицо Баруха исказилось ненавистью. — Так знай, он издох! Как и все ему подобные пресмыкающиеся выродки!
Я сплюнула натекшую из прокушенной щеки кровь. Сказала, глядя исподлобья:
— Он придет. Сдерет с тебя шкуру и натянет на барабан.
Барух улыбнулся, широко растягивая губы, похожие на Жирных дождевых червей.
— Сегодня праздник, ты не знала? Голову казненного Хасса-ба привезли в столицу.
— Нет! — Я бросилась на Баруха в отчаянной попытке стереть эту отвратительную улыбку с его лица, но тяжелый кулак ударил меня в живот.
Я упала на землю, прижимая к животу руки и трясясь не столько от боли, сколько от страха, что торговец мог задеть Хууба.
Запутавшись в рубахе, малыш копошился где-то на груди. Осторожно прижимая его ладонью, я поднялась. Ноги не слушались, подгибались.
— Ты лжешь, — твердо сказала я. — Джалу придет и вытрясет твою грязную душу.
Глаза торговца потемнели, он снова занес руку для удара.
Я зажмурилась.
— Пожар!
Одновременно с Барухом мы повернули голову на громкий, взволнованный крик.
Один из фургонов уже пылал вовсю, жадные языки пламени лизали дерево и тканевый навес, на наших глазах огненная змея переползла на соседний фургон.
— Рагхарово племя! — взвыл Барух. — Недоноски! Несите воду!
Воспользовавшись возникшей суматохой, я бросилась в толпу. Барух орал что-то вслед, но я была уверена, что гнаться за мной не станет — товар в фургонах наверняка в десятки раз дороже, чем шкура какой-то девчонки.
Горожане живой рекой отхлынули от места пожара, и я влилась в эту пеструю, испуганную реку, потекла вместе с ней — неважно куда, главное, подальше от страшного торговца и его лживого рта… Я была уверена, что он врет насчет Джалу. Потому что мой дракон не мог умереть.
Я все еще беспокоилась за Фудо, он обещал, что с ним все будет хорошо, и мне очень хотелось в это верить.
Толпа увлекала, несла меня, как легкую щепку.
Господи, Бог-Дракон… если ты есть… А ты есть, я уверена, ведь Джалу верил в тебя! Прошу, пожалуйста, пусть он будет жив… Просто жив…

* * *

Небо — глубокое, черное, будто смотришь в бездонный колодец, гладкое, как натянутый шелк: ни облачка, ни звезды… Лишь редкие сполохи приближающейся грозы окрашивают горизонт бледной синевой.
Я стою на краю плато, широко раскинув руки, вдыхаю полной грудью влажный холодный воздух — он оставляет на языке солоновато-горький привкус. Пахнет морем. Здесь всегда пахнет морем.
Тонкими чернильными росчерками мечутся по небу грозовницы. И хочется к ним — шагнуть за край, поймать ветер под кожистое крыло, рассекать воздух, убегая от молний и догоняя тучи… Но отчего же именно сейчас, как никогда прежде, ощущается горечь этой ложной свободы, когда выше облаков не пускают прутья клетки?
Ты раб, дракон, — на тебе звенят цепи.
Подхожу к краю плато, сажусь в привычной манере, свесив ноги над пропастью — ледяной ветер щекочет ступни. Как давно я прихожу сюда, чтобы полюбоваться острыми пиками гор и темным, беспокойным бархатом кромки леса? Не одну сотню лет. И каждый раз неизменно замечаю: что-то меняется — и в далеких очертаниях леса, и в горных грядах, что становятся то ниже, то острее; и дорога к замку словно бы вьется иначе. Ничто не остается неизменным. Даже звезды гаснут, меняя незримый сейчас небесный узор.
Подставляю ладонь ветру. Да, все меняется. Вот и я уже не тот, что прежде. Угасну ли вскоре?
Ветер не дается в руки, молчит.
Запрокидываю голову — первые тяжелые капли дождя падают на лицо.
Перед глазами один и тот же образ: рыжая голова, склоненная к моему плечу. Волосы — мягкие, пушистые и словно объяты огнем, так что кажется, будто я осмелился выкрасть одного из птенцов хальюнгов прямо с горной вершины… В моем видении тоже ночь, но не такая, как сегодня, — сияют звезды, словно рассыпанный речной жемчуг, и в воздухе не пахнет грозой.
Я читаю стихи. Бог-Дракон, я никогда и никому не читал стихов!.. Так зачем?
Глупый старый дракон! Не устану это повторять: я и вправду смешон, как утративший последний разум старик.
Вспомни, как ты не хотел отпускать этого человеческого детеныша — да так, что всю ночь перед прибытием каравана не сомкнул глаз: все думал, как оправдать странное желание… Маленького лисенка нельзя отпускать одного в незнакомый опасный мир, полный зла, предательства и жестокости. Да и Раг О Нар — бездушный ящер, может не сдержать слова, ибо что ему честь? Бессмысленные слова.
Но оправдания были нелепы, как и само желание. Признай, ты просто хотел оставить его себе: быть отцом, другом — кем он захочет…
О, как ты жалок, Ра Джа Лу! Неужели забыл? У тебя нет права распоряжаться чьей-либо жизнью… Бог-Дракон, ты даже своей не смог распорядиться достойно!
Хотя к чему все эти терзания? С тех пор прошло почти две недели. Лис, должно быть, уже дома.
Дождь усиливается, заливает глаза, но я не смыкаю веки. Два солнца — алое и белое — пылают на черном полотне.
Не смотри на меня так, Тысячеокий, — я больше не жду искупления.
Искупление… какое глупое слово. Будто я пытаюсь выкупить у тебя собственную совесть.
Знаешь, Отец… я понял это совсем недавно: даже если ты вновь примешь под крыло своего сына, то мне самому — ни за что не простить себя.
Я уже не знаю, есть ли хоть какая-то мера страданий за грех отнятой жизни… А за тысячи невинных? И если есть, то сколько сердец в моей груди должно разорваться от боли и раскаяния, чтобы я получил то самое искупление? И не станет ли этой мерой моя собственная жизнь? А если и станет, то что мне терять…
Молния вдруг разрезает небесное полотно совсем близко. Грозовницы кругами спускаются к земле. Я чувствую запах — странный, неясный: так не пахнет ни море, ни лес, ни прибитая дождем пыльная дорога.
Запах знаком — до хрипа в груди, до трясущихся рук…
Я поднимаюсь на ноги, до рези в глазах вглядываюсь в даль — и вижу, как сквозь пелену дождя и белые отблески молний у самого края леса бесконечной рекой разливаются огни.
Факелы!
Я хозяин этих земель и слышу шелест каждого листа в кронах деревьев, шорох озерной змеи в камышах, дыхание пятнистой кошки, подстерегающей лань…
Но не их. Как и два века назад, инквизиторы двигаются быстро, бесшумно. Им ни к чему факелы, но они хотят, чтоб я их видел.
Я хохочу как безумный, и этот смех раздирает мне глотку. Я знал, что однажды это случится! Истинный хищник никогда не оставит свою жертву… и вот они вернулись за мной.
Широко развожу руки, наполняя легкие одуряюще чистым, трескучим от разрядов молний воздухом.
Кажется, я почти счастлив. Наконец-то!
Где-то глубоко, в подземельях замка, оживает черная глыба. Ярость и сила, заключенные в ней, просыпаются, зовут меня, сулят спасение. Я лишь смеюсь им в лицо. Нет! У вас больше нет власти надо мной! Как нет власти у правосудия над преступником, чья шея уже в петле.
Делаю шаг в пропасть, дождь и ветер хлещут по лицу… Трещат кости и разрываются сухожилия, и я кричу: не от боли, что чувствую в последний раз, — от предвкушения битвы.
Крылья раздуваются, как паруса, ловят попутный ветер. Взмываю высоко в небо, замираю над крышей замка. Черный шелк горизонта полыхает молниями.
Река из факелов, горящих ровно даже под тугими струями дождя, уже совсем близко, так что я могу различить вытянутые силуэты в глухих плащах, сияющую белую кожу, слепые бельма глаз без зрачков.
Вот оно — искупление! Спасибо, Отец…
Протяжно, как раненый волк, воет ветер, и неровно стучат сердца в такт его завываниям…
Где-то в глубине сознания загнанной птицей бьется мысль: «А что будет с ним? Вдруг не успел добраться?»
Но времени на размышления нет. Есть только мы: я и движущаяся навстречу молчаливая гибель.
Раскрываю пасть до хруста в челюстях — и рев, смешанный с густым чадящим огнем, перекрывает шум грома…
Я принимаю бой!

ГЛАВА 18
ФИНАЛЬНЫЙ АККОРД

Толпа, шумная, потная, вздымающая гребень из разноцветных зонтиков, шевелящая тысячами рук и ног, проглотила меня, будто хищник, и поволокла в своем брюхе в неизвестном направлении.
Не способная ступить и шагу вопреки воле этого безумного потока, я чувствовала себя мухой, жалко трепещущей крылышками на клейкой ленте.
Устав бороться, я обмякла, зажатая между дородной дамой и подозрительным типом в растянутом свитере и лоснящемся от грязи кепи. Он немедленно попытался ощупать мою дорожную сумку, единственным сокровищем в которой были шахматы, подаренные Зазу. Не мудрствуя лукаво, я извернулась и с наслаждением заехала воришке локтем в живот — тот заскулил, как побитый пес, и растворился в водовороте человеческих тел.
Мысли, рваные, бессвязные, столпились в моей голове, словно решив устроить забастовку, кричали на разные голоса, перебивая друг друга.
Думай, Лис, думай… Что ты будешь делать, когда выберешься отсюда? Если, конечно, выберешься…
Перспектива добраться до противоположной стороны улицы живой и невредимой с каждой секундой становилась все безнадежней.
Дородная тетка, на чьей спине я практически распласталась, заподозрив в крамольных мыслях, попыталась ткнуть меня острым, как игла, концом сложенного зонтика.
Я увернулась и не стала скандалить — не было сил.
Джалу… Мой крылатый друг, мой дракон… где ты сейчас? Глупый вопрос. Разумеется, в своей комнате с бокалом вина, греешься у камина — ведь в замке всегда такие сквозняки… Я знаю, торговец солгал мне.
Ты слишком сильный. Ты не допустишь…
Нет, хватит! Глупая Лис, время ли думать о других, когда собственная шкура горит? Тебя станут искать — не сегодня, так завтра… И ведь найдут! Девчонка, одна, в незнакомом городе, да что там… в незнакомом мире! Что ты можешь? Если схватит Барух — продаст в рабство, а если Инквизиция… Об этом не хотелось думать.
Огромное чудовище, умело притворяющееся толпой, вдруг остановилось, всколыхнув напоследок все свое гигантское тело, и выплюнуло меня, как застрявшую в горле кость.
Я очутилась на площади. Здесь было так людно, что на каменную кладку, едва виднеющуюся между ботинками и туфельками, не упало бы и яблоко.
В моих легких, забитых пылью и острым запахом грязных тел, смешанным со сладким ароматом духов, уже не осталось места для глотка чистого воздуха, да его и не было.
В отчаянии, с трудом удерживаясь на ногах — от недостатка воздуха кружилась голова, — я заозиралась вокруг, ища спасительную соломинку. И она нашлась — даже не соломинка, а целый деревянный столб, возвышающийся над крышами невысоких домов и мрачно глядящий на творящееся внизу безобразие одним-единственным стеклянным глазом.
Отдавив пару ног и получив лишь одну, зато весьма ощутимую мстительную затрещину, я наконец добралась до фонарного столба, вскарабкалась на него с ловкостью обезьяны. Помню, еще в детстве, всем мальчишкам на зависть, я могла перелезть через любой забор, чем и пользовалась самым бессовестным образом, воруя на даче соседские яблоки.
Здесь было гораздо легче дышать, от жадности я даже открыла рот, наполняя легкие чистым, пусть и горячим воздухом. Солнце слепило так, что пришлось приложить ладонь козырьком ко лбу, спасая глаза от палящих лучей.
Мне открылось пугающее, безумное и одновременно величественное зрелище: толпа — то самое чудище, приволокшее меня сюда, — разрослась, заполнила каждый уголок огромной площади. Разноцветный поток человеческих тел обтекал широкий деревянный помост, возвышающийся в центре.
На помосте стоял человек — высокий, прямой как жердь, в длинном сером плаще, застегнутом на множество мелких, сверкающих начищенной медью пуговиц. Нижнюю часть лица скрывал высокий глухой воротник, верхнюю — широкополая шляпа насыщенного бордового цвета, так что открытыми оставались лишь орлиный нос и глаза, сливающиеся под тенью от шляпы в одну черную полосу. В руках он держал какой-то свиток.
Когда этот странно одетый человек, приосанившись, развернул бумагу и зычным голосом стал читать что-то на незнакомом языке, горожане заволновались.
Мужчины затрясли кулаками, некоторые от избытка чувств срывали с голов кепи, подбрасывали вверх. Женщины вели себя скромнее, зато ребятня надрывалась вовсю. Я не понимала ни слова, но их выкрики странно сочетали в себе восторг и возмущение.
— Хасса-ба тахма! — четко произнес мужчина на помосте.
На короткое мгновение над площадью повисла оглушительная тишина. Ее прорезал тонкий, едва слышный плач младенца…
И тут толпа взорвалась. Боясь оглохнуть от безумных воплей, я попыталась закрыть уши руками и едва не сверзилась со своей наблюдательной вышки.
— Тахма! — кричали люди, срывая глотки. — Хасса-ба! Тахма! Тахма!
Мне стало страшно — такой яростью и злобой был наполнен каждый вопль. Лица вокруг стали совершенно нечеловеческими: куда ни глянь — черные провалы ртов и глаз и пляшущий в них безумный огонь ненависти.
— Хасса-ба! Тахма! Тха! — Мужчина на помосте не кричал и, казалось, даже не повышал голоса, но его слова гремели над площадью, заглушая безумный рев толпы.
К горлу подкатила тошнота, руки ослабли, так что я едва удерживалась на столбе. Я только сейчас сообразила, что речь идет о драконе. И не о каком-нибудь, а о моем! О Джалу… Хасса-ба.
Господи, Бог-Дракон, я бы многое отдала за возможность понимать, о чем говорит этот мужчина в нелепой шляпе!
Человек на помосте замолчал, сложил бумагу и подал знак кому-то внизу.
Двое мужчин в глухих плащах и широкополых черных шляпах втащили по лестнице мешок. Он был огромным и, судя по всему, тяжелым, как валун. По грубой серой мешковине расползлись влажные черные пятна.
Не чувствуя сведенных судорогой рук, я чуть сползла вниз по столбу, но тут же вскарабкалась обратно, страшась многоликого чудовища, распластавшегося подо мной.
Человек в бордовой шляпе сделал повелительный жест — подчиненные принялись развязывать мешок.
Как по команде люди смолкли. Все вокруг погрузилось в почти осязаемую, вязкую тишину.
Стало нечем дышать, я захлопала ртом, будто вместо легких у меня прорезались бесполезные рыбьи жабры. В воздухе появился острый, металлический запах крови.
Прошло несколько томительных секунд…
Я смотрела, как две пары жилистых рук, ухватившись за роговые отростки, демонстративно медленно поднимают голову. Высоко-высоко — так, чтобы увидели все, даже в самых дальних уголках площади.
Тусклые янтарные глаза смотрели прямо на меня.
В них слабыми бликами отражались два солнца, тяжелые облака и лица людей, перекошенные злобой.
А еще в них отражалась я.
Нет… только я.
Глаза дракона смотрели спокойно, без сожаления и горечи. Казалось, он жив и сейчас подмигнет мне в обычной лукавой манере или выпустит из ноздрей возмущенные струйки дыма… Я глядела в эти знакомые, родные глаза и не хотела замечать ни сведенной в смертной судороге пасти, ни черных вязких капель, падающих из отрубленной шеи на грязные деревянные доски помоста…
Но я видела. Видела все!
Я сползла со столба, содрав кожу на ладонях и даже не чувствуя боли. Расталкивая толпу, не обращая внимания на тычки и затрещины, бросилась прочь. Чудище орало мне вслед — оно ликовало, насыщая свое жадное чрево кровавым зрелищем.
— Хасса-ба! Хасса-ба тахма! — кричали черные провалы ртов.
Теперь я знала, о чем эти крики.
Переполненная, возбужденная площадь выплюнула меня в узкий переулок.
Стоило попасть в его прохладный полумрак, как жуткие спазмы скрутили живот и меня вырвало желчью. Отдышавшись, не глядя, я двинулась вперед, машинально переставляя дрожащие ноги, спотыкаясь о неровную кладку.
Шла, как в бреду, не замечая ничего вокруг. Меня бросало от стены к стене. Редкие прохожие отшатывались, принимая, видимо, за больную или пьяную.
В какой-то момент я поняла, что не смогу больше ступить ни шагу. Ноги подкосились, и я сползала по стене, всем телом прижимаясь к прохладному камню. Замерла, обхватив колени руками.
Мыслей не было. Лишь тупая, страшная боль где-то внутри. Будто меня привезли в морг, ошибочно приняв за мертвую, и патологоанатом в белой шапочке прямо сейчас, в эту секунду, вскрывает грудь огромными зазубренными ножницами. А я не могу пошевелиться, но все чувствую! И ледяные пальцы на своей груди, и металлические жвала, кромсающие ребра…
Снег идет… Снег с дождем. Я подняла голову, на лицо упали первые ледяные капли. Так странно. Разве сейчас не лето? Хотя кто разберет здешние безумные времена года…
Как там говорил? Джалу? «Королевский метеоролог напился». Он имел в виду свою страну? Или все метеорологи в этом мире любят приложиться к бутылке? Нервная, видимо, работа…
Господи, о чем я только думаю?
Я откинула голову, сильно приложившись затылком о стену, и истерично расхохоталась, спугнув какую-то благообразную старушку, засеменившую прочь, словно она увидела дьявола.
Наверное, так и сходят с ума. Сначала в голову закрадываются первые бредовые мысли, лишенные логики и всякого смысла… А затем все, на что остается сил у воспаленного разума, — лишь гротескные, хаотичные видения. Но, может, так будет легче? Пускай в голове царствует безумие! Только бы боль, глубокая, разрывающая сердце, ушла. Потому что иначе я умру, ведь некому будет гонять кровь по жилам.
Смех прервался, перешел в сухой кашель. Я мучительно искривила рот: так хотелось заплакать, но отчего-то не получалось.
Джалу мертв.
Эта мысль, единственная четкая за все время, вдруг бесцеремонно ворвалась в сознание, по-хозяйски развалилась, заполнила собой все…
Кто-то милосердный внутри меня наконец щелкнул выключателем…
И я разревелась. Громко, не стесняясь своего горя, во всю глотку. Горячие соленые слезы заливали щеки, щипали кожу, попадали в рот…
Глотая солоновато-горькие капли, я все ждала, когда мне станет легче… но легче не становилось.
Больше не будет. 
Я укусила себя за руку — вцепилась, как хищник, в запястье, до крови.
Не будет крыльев, защищающих от опасности, и теплых, все понимающих глаз. Не будет запаха трав, смешанного с ароматом ванильной выпечки…
Джалу оставил меня. Он мертв…
Иногда так бывает: горе становится больше, чем его хозяин. Сначала оно разрастается — вширь и ввысь, расплавленным свинцом заполняет тело до кончиков пальцев. Потом ему становится тесно, и горе вырывается наружу — материализуется, салютует напоследок и уходит, гремя тяжелыми шагами по мостовой.
А ты, неудачник, остаешься ни с чем. Потому что горе, отменный вор, уносит с собой все: и боль, и страх, и горечь… и даже остатки мыслей. Ну а больше у тебя и нет ничего. Пустая оболочка с бессмысленным взглядом…
Не знаю, как долго я просидела вот так: вцепившись зубами в собственную руку, ничего не замечая вокруг.
Я очнулась в том же переулке — мокрая с головы до ног, дрожащая от холода. Кисти рук онемели, веки опухли от слез.
Ступни, не спасенные старыми кроссовками, заледенели так, что уже не чувствовались. Дождь все не кончался, и холод неприятными скользкими змейками вползал вверх по бедрам, забирался под рубашку. Я закрыла глаза, не пряча лицо от жестких ледяных струй.
Я умру здесь?
Хотя какая разница… Не в этой подворотне, так в каком-нибудь другом месте.
Домой путь закрыт. Рано или поздно меня схватит Барух — так не лучше ли умереть сейчас, чем сгнить у кого-нибудь в рабстве или в застенках Инквизиции? Я не знаю, что такое пытки, и, видит Бог, не хочу знать.
Джалу больше нет, Лис. Нужно смотреть правде в глаза: твой хвостатый «Чип и Дейл» не примчится на помощь…
Теплый маленький комочек на груди завозился. Все это время Хууб не издавал ни звука и, кажется, даже не двигался. Сейчас его черные глаза, похожие на волчьи ягоды, смотрели жалобно и грустно. Черная шерстка слиплась от влаги; малыш, явно замерзший, дрожал всем тельцем.
Он ведь тоже умрет.
Неожиданная мысль раскаленной иглой пронзила мозг. Может быть, надо мной, как в страшных легендах, висит проклятие? И всех, кто мне дорог, должна постигнуть гибель? Темка, Джалу…
Я вздернула подбородок, сцепив зубы до хруста в челюстях.
Нет! Не допущу! Не позволю еще одному дорогому мне существу погибнуть!
С меня словно спала паутина оцепенения. Я зашарила глазами, ища укрытие. Оно нашлось — под широким оконным козырьком на противоположной стене.
Прижимая Хууба к груди, я быстро перебежала на сухой клочок земли, но и здесь ледяные струи дождя не оставляли в покое, прицельно метя в лицо и обнаженные озябшие руки.
В переулке почти никого не было. Редкие прохожие, прячась под зонтиками, быстро проходили мимо. Я попыталась отогреть мышонка дыханием, но зашлась сухим болезненным кашлем.
Мы замерзнем… Это так глупо, учитывая, что я, вопреки всему, решила жить.
В голове крутилась неясная мысль — какое-то воспоминание. Оно было расплывчатым, но определенно связанным с теплом.
Нет, не так… с огнем! Теперь мысль была четкой.
А, саламандр-р-ра! Выбора все равно нет.
Сложив ладони ковшиком, поднесла к лицу.
«По венам пламя… Зри!» — слова будто бы сами сорвались с губ.
Несколько секунд ничего не происходило — я даже успела отчаяться и три раза проклясть свою лживую память.
Над ладонями вдруг полыхнула искорка… а через мгновение в них, как в пиале с маслом, уже плясал огонь. Я с трудом поборола в себе желание заорать что есть сил и стряхнуть его — все инстинкты кричали, что должно быть очень больно… Но боли не было. Лишь мягкое тепло, разливающееся от рук по всему телу.
Хууб оживился, стал карабкаться поближе к огню, легонько царапаясь коготками и щекоча руку пушистым брюшком.
Я слабо улыбнулась, наблюдая за его манипуляциями. Ну наконец-то от меня хоть какая-то польза.
Прошло несколько минут. Мы уже почти согрелись, и я чувствовала себя совсем как андерсеновская героиня — этакая «девочка со спичками», разве что чуть более удачливая. Хотя, конечно, с какой стороны посмотреть…
— Как ты это сделала, дитя?
Низкий приятный голос заставил сжаться и резко вскинуть голову.
В нескольких шагах от меня стоял высокий темноволосый мужчина лет сорока в длинном черном плаще с раскрытым над головой зонтом. Он опирался на трость с вычурным металлическим набалдашником.
Мне почему-то показалось, что нужно ответить. Не из вежливости. Просто нужно, и все.
— Случайно… — Голос у меня был тихий, срывающийся от недавних рыданий.
— Врешь. — Узкие губы под полоской франтовских усов улыбнулись легко и непринужденно. Но вот глаза, светлые, холодные, были серьезны.
Мы помолчали. Мужчина все не уходил. Да что, василиск подери, ему нужно? Мне хотелось остаться одной — слезы были выплаканы, но горечь и боль все еще клубились внутри, не желая покидать благодатное пристанище.
— В книге одной вычитала, — наконец сказала я неохотно.
— Ты знаешь, что использовать огненную магию в городе запрещено?
Страшная усталость каменной плитой навалилась на Плечи. Захотелось сжаться в комок, превратиться в неприметный гранитный камушек на мостовой.
— Посадите в тюрьму? — почти равнодушно спросила я.
Незнакомец покачал головой.
— Будь ты моей студенткой, отчислил бы сию же минуту. — Он усмехнулся. — Я, собственно, и пришел сюда ловить с поличным… Но у меня возникла другая идея.
Мужчина оказался вдруг совсем близко, так что от невольного испуга я вздрогнула и сильнее вжалась в стену.
— Меня зовут Амадэус Крам, я — ректор Тальзарской академии магии. Полагаю, ты слышала о такой? — Мужчина улыбнулся так, что сразу стало ясно: вопрос риторический. — Я хочу, чтобы ты стала моей ученицей.
Он протянул руку, и несколько секунд я тупо таращилась на широкую ладонь, затянутую в черную кожаную перчатку. Мое удивление было настолько огромным, что я перестала шмыгать носом и даже почти забыла о боли, терзающей нутро.
— Такие предложения не делают дважды, решай скорей.
Стать магом? Одним из тех, кто убил Джалу? Мысли лихорадочно метались в голове, зубы отстукивали чечетку — и вовсе не потому, что мне было холодно.
Хууб завозился, ткнулся в шею влажным озябшим пятачком.
— Ну же! — Голос стал жестче.
Я решительно схватила ладонь.
— Согласна!
Прошлого не вернуть, зато будущее зависит лишь от меня…
Сцепив зубы, я поднялась, не выпуская жесткую ладонь в скользкой перчатке. Дождь все не прекращался, но теперь нас с Хуубом укрывал огромный черный зонт.
В мечущийся под порывами ветра флюгер на крыше невысокого дома ударила молния. Не осознавая, что делаю, я протянула руку, растопырила пятерню, будто пытаясь схватить исчезающую электрическую змею за белый хвост. Магия… Я смогу управлять и такой силой?
Перед глазами всплыла голова — отсеченная, сочащаяся кровью, грубо вздернутая над неистовыми лицами.
Горло сдавило спазмом… уже не слезы, а черная, сухая, как пепел, ненависть волной поднялась изнутри. Клянусь, они оплатят свой долг, как ты, дракон, оплатил свой…
Но это не главное сейчас.
Джалу, ты бы наверняка засмеялся, услышав мои сокровенные мысли. Знаешь, иногда рядом с тобой мне казалось, что я должна была родиться драконом. Крылатым, сильным, свободным.
Теперь ты мертв, но я все еще хочу знать, возможно ли это…
Может ли простой человек стать драконом.

* * *

Небо горит.
Бог-Дракон поднимает веки, и лава брызжет из его глаз, окрашивая алым пенные облака.
Дракон летит неровно, то ныряя в огненные волны, то взвиваясь к звенящей, безоблачной синеве.
Остов замка, чернеющий позади, похож на сожженный молнией древний дуб. Над ним столбом поднимается густой дым… Кружит первое воронье, предвкушая пир.
Дракон ранен, ветер срывает со спины темные капли.
Внезапно он дергается и стонет, будто пронзенный невидимым копьем. Падает, теряя поток. Нещадно заламывается кожистое крыло…
Из облаков впереди выныривает лазурное тело. Справа и слева появляются собратья. Летят, почти касаясь друг друга кончиками крыльев. Куда ни кинь взгляд — повсюду их гибкие силуэты.
Он благодарно ловит восходящие от них потоки, выравнивая полет. Драконы движутся по небу ровным клином. Дрожат на чешуе солнечные блики.
Путь их лежит далеко за пределы этих земель — туда, где воздух вырывается из груди серебристым паром…
Где пики ледяных гор сияют, как бриллианты…
А над черным морем, с навечно застывшими бурунами волн, возвышается каменная твердыня Ун Рам.
— Сможешь лететь? — шелестом врывается в его сознание. В голосе собрата тревога.
— Да, смогу. — Он старается не думать о том, что первый привал будет не скоро. И о том, что раны, нанесенные инквизиторской магией, заживают долго и мучительно. — Кто вас послал? — Мысленная связь вытягивает последние силы, но сейчас нет ничего важнее, чем узнать ответ. — Отец?
Собратья молчат. Они все слышали его. Ровно, в унисон стучат ледяные сердца.
— Гром Нира больше нет с нами, — отвечает тот, что летит впереди.
Дракон снова сбивается с потока. Грудь разрывает жгучая боль.
— Первородный умер, — говорит тот, что впереди.
— Умер… — подхватывают десятки голосов.
Нет! Замолчите!
Стремясь выбросить их прочь из головы, он молотит по воздуху крыльями…
Стрелой взмывает вверх…
Но и здесь, в морозной вышине, над снегом облаков, дрожат барабанные перепонки от слаженного, торжественного рева:
— Да здравствует новый Первородный!

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1
ТАЛЬЗАРСКАЯ АКАДЕМИЯ МАГИИ

Утро выдалось непривычно теплым и солнечным для скупой на ласку тальзарской весны. За окном покачивалась на ветру тонкая цветущая вишня, розовая ветка, как живая, билась в стекло. На разные голоса щебетали птицы. Сквозь широко распахнутые створки виднелась часть аллеи, засаженной пикообразными тополями, и высокие, гостеприимно распахнутые железные ворота.
Ректор Тальзарской академии магии Амадэус Крам, закинув ногу на ногу, сидел в кресле напротив окна и внимательно читал синопсис моего доклада. Светлые, чуть прищуренные глаза быстро скользили по строчкам.
Я широко зевнула, хрустнув челюстью, и устало потерла саднящие веки — сказывались бессонные ночи последних дней: сроки сдачи доклада поджимали, к тому же я выбрала весьма непростую тему.
Магистр Крам перевернул страницу, на каменно-спокойном лице не читалось ни единой эмоции, лишь холеные пальцы в легком раздражении постукивали по столешнице.
Отвернувшись, я скользнула глазами по богатому убранству ректорского кабинета: разнообразные картины в вычурных рамах и расшитые гобелены на стенах, две расписные вазы с вечнозелеными растениями, рядом с огромным книжным шкафом примостилась статуя — обнаженная девушка, льющая воду из кувшина. Магистр Крам считался большим знатоком и ценителем искусства. Впрочем, на мой вкус, ставший крайне аскетичным после знакомства с одним небезызвестным драконом, вся эта роскошь попахивала откровенной вульгарностью. Разумеется, подобные снобистские мысли я держала при себе.
Амадэус Крам отложил бумаги, откинулся в кресле и принялся раскуривать трубку. В этом мире курение не было ни зазорным, ни гибельным для здоровья — скорее даже наоборот, некоторые свойства здешнего табака помогали без вмешательства магии справиться с несложными болезнями, вроде простуды или легкого бронхита. Поэтому вид студента или даже профессора, курящего трубку прямо на лекции, никого не удивлял. К тому же табачный дым был ароматным и сладким.
Магистр смотрел на меня, чуть прищурившись, изредка пуская дымные колечки правильной формы. Я ждала каких-нибудь слов, но он молчал.
Как сказал бы Фудо, дело начинало пахнуть жареными лягушками. Шанс провалить доклад с каждой секундой становился все реальнее, отплясывая чечетку на могиле кропотливого трехмесячного труда. И тот факт, что я была протеже ректора, только усугублял ситуацию.
Неловко переступив с ноги на ногу, я откашлялась:
— Как уже было сказано, цель моей работы — доказать, что войну Крыла и Посоха развязали не драконы, а люди. Разумеется, Сенату магов было гораздо выгоднее заявить, что во всем виноваты крылатые, якобы не желавшие передавать смертным секреты магии… Но существует письменный документ, опровергающий эту версию, и я его нашла! Страница сто сорок пятая, дневник монаха из Акмала, цитирую: «Войска империи напали на тварь крылатую, полуразумную, мирно обитавшую в горной пещере близ моего монастыря…» Это произошло за месяц до начала войны, я сверила даты. Господин Крам, обращаюсь сейчас к вам не как к ректору, а как к человеку, не лишенному элементарной логики!
Магистр тяжело вздохнул, потерев переносицу. Я тут же благоразумно заткнулась. Наверняка уже не в первый раз я заставляю его недоумевать: какая химера дернула когда-то пригреть под крылом это всклокоченное рыжее чудовище, в чьей забитой всевозможной чушью голове со скоростью поганок после дождя то и дело рождаются «революционные» идеи.
— Я не приму твой доклад, Лис.
— Почему? — Я насупилась и решительно выпятила челюсть. — Есть и другие аргументы. Например, официальная версия гласит, что крылатые напали на нас из-за предательства дракона Громнира-Отщепенца, разболтавшего смертным тайну магии. Нелепость, признайте! Был ли хоть один очевидец использования драконами магии? Нет! А то, что они дышат огнем или льдом, — лишь особенность физиологии. Так какую тайну, рагхар меня побери, он мог раскрыть? Учитывая, что за долгие годы до этого люди уже использовали магию, пусть и не в таких масштабах…
— Не выражайтесь, студентка Крам, — холодно одернул меня ректор. — И не забывайте, где вы находитесь. А ваш доклад я не приму хотя бы потому, что он лишен правдоподобности и этой вашей хваленой «элементарной логики». Вам бы не наукой заниматься, а строчить романы для бульварной прессы!
Опустив голову под яростно сверкнувшими глазами ректора, я несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь вернуть самообладание.
При всем желании не могу злиться на человека, заменившего мне отца, давшего свою фамилию и кров над головой. И безоговорочно поверившего сначала в ложь о потерянной памяти, а после — в правду, рассказанную сквозь горькие слезы.
Нужно отдать должное: Амадэус Крам, этот потрясающий человек, нисколько не удивился иномирному происхождению своей новой студентки. «Кто знает, Лис, — сказал он мне тогда, — возможно, и мы, жители Мабдата, изначально не принадлежали этому миру…»
Шел четвертый год моего обучения в Тальзарской академии. Несмотря на то что у меня были замечательные способности к магии, если верить господину Краму, я не собиралась забывать ни о Джалу, ни о своей клятве. Поступив на один из самых невостребованных факультетов — драконологию, я твердо вознамерилась найти все подводные камни событий минувших лет и докопаться до истины. Чего бы мне это ни стоило.
— Амадэус, — я обратилась к ректору по имени, что могла позволить, лишь оставшись с ним наедине, — мы-то с вами знаем, о какой тайне идет речь. Краеугольный камень магии — драконья кровь. Полагаю, именно она делает нынешнюю Инквизицию столь могущественной. Вот истинная причина войны Крыла и Посоха. А еще… — Я запнулась, чувствуя, как болезненно сжимается что-то внутри, а во рту становится сухо и горько. — А еще кровавой бойни драконов-заложников три года назад.
В воздухе повисла гнетущая тишина. Отчетливо слышались заливистый студенческий гогот и громкое топанье по коридору этажом выше. С утомительным занудством тикали настенные часы. Звонко жужжала залетевшая с улицы шальная муха.
С каждой секундой тишина становилась все тяжелее, густой кисельной массой давя на затылок и плечи, а тонкое жужжание над ухом — все назойливей.
Недостойно студента скрипеть зубами в кабинете ректора, но, видит Бог-Дракон, еще немного, и я решу, что верх магического искусства, к которому я стремлюсь, это умение создавать гигантскую мухобойку прямо из воздуха!
Магистр в очередной раз тяжело вздохнул, вытряхнул пепел из трубки в граненую вазочку и посмотрел мне прямо в глаза.
— Ты очень способное дитя, Лис. — Его голос был тихим и размеренным, как тиканье часов. — Когда я впервые встретил тебя, то подумал, что сам Создатель пожелал одарить меня прекрасным учеником. Никогда прежде я не видел, чтобы столь юный и неопытный отрок был способен вызвать и удержать первозданный огонь без защитных перчаток…
Зардевшись, я опустила голову. Похвалы магистра Крама случались не чаще, чем снег над Ливийской пустыней, и оттого были еще приятнее.
— И я нисколько не жалею, что стал твоим ментором. Но иногда, Лис, вот как сейчас, ты очень меня огорчаешь.
В ответ я лишь виновато шмыгнула носом. Если задуматься, мое поведение все время доставляет ректору неприятности. Вспомнить хотя бы кражу кабинетного гремлина магистра Нойрика, организованную мной два года назад, а еще разгром анатомической аудитории и порчу драконьего скелета. Это обернулось страшной выволочкой для меня и двух «коллег» по эксперименту, зато теперь мне точно известно, что на кончике драконьего хвоста могут поместиться пять сонных гремлинов и три студента! Жаль, Джалу этого уже не узнает…
А магистр факультета бытовой магии Гойдо Шу до сих пор всякий раз нервно сглатывает при виде меня, наверняка вспоминая, как сутки простоял в виде ледяной статуи, после того как я случайно использовала на нем вычитанное в запрещенном разделе библиотеки заклинание. Ну как случайно…
— Я очень не хочу, чтобы ты растрачивала свой талант попусту. — Низкий голос ректора вернул меня к реальности. — Разве я препятствовал, когда ты отклонила мое весьма щедрое предложение поступить на факультет созидательной магии и выбрала совершенно бесполезную драконологию? Нет, потому что всегда уважительно относился к твоему мнению. Но сейчас, Лис, ты ступила на неверную тропу. Видит Создатель, меньше всего на свете я хочу, чтобы однажды за тобой пришел Инквизиторский надзор и арестовал за саботаж и распространение провокационных теорий!
Я закусила губу. Мне нечего было возразить этому мудрому и доброму человеку. Пусть даже его взгляды, как, впрочем, и любого гражданина империи, были затуманены лживой политикой Сената, но в одном Амадэус Крам точно прав: если я продолжу и дальше выдвигать откровенно провокационные идеи, простым исключением из академии для меня это не кончится. Нужно искать иные пути…
— Я даю вам еще один месяц, студентка Крам. Тема доклада — вольная. Вопросы, жалобы, предложения?
— Никаких, господин ректор, — вздохнула я. — Я свободна?
— Как ветер в горах, — усмехнулся магистр.
Я сгребла с письменного стола неаккуратно разбросанные листы синопсиса, спрятала в студенческую кожаную сумку и, сохраняя на лице выражение достоинства и сдержанной скорби, покинула ректорский кабинет.

* * *

В коридоре было свежо и одновременно тепло, сквозь широко распахнутые створки высоких витражных окон лился солнечный свет и нахально проскальзывал прохладный весенний ветерок.
Впереди громко хлопнула дверь — из аудитории вышли двое незнакомых студентов с нашивками факультета магической поэзии, толкаясь локтями и отвешивая друг другу несильные подзатыльники, скрылись за углом.
Поудобнее перехватив тяжелую сумку, набитую учебниками, я вздохнула. Наверняка эти счастливчики преспокойно сдали свои доклады и теперь с чистой совестью будут кутить в «Пьяном быке» или «Толстой цыпе» — излюбленных студенческих пабах.
И все-таки, при всей его правоте, три тысячи проклятий на макушку этого зловредного Амадэуса Крама! Каким, интересно, образом я должна уложиться с докладом в жалкие четыре недели, если над прежним корпела ровно три месяца и две бессонные ночи? Еще и тему новую выбирать, учитывая, что все хорошие уже давно разобрали, а про остальные можно разве только неприличности на заборах писать…
Методичное постукивание лбом об стену быстро привело в чувство. Нет уж! Ничто не испортит мне единственный за две недели вольный день! Собираюсь сегодня бузить в режиме «полной программы» — то есть с разбиванием пивных кружек в ближайшем пабе, незаконным распитием спиртных напитков прямо на улице, целым сонмом напуганных благообразных старушек и непременной дракой с каким-нибудь занудой с алхимического факультета.
Полная решимости осуществить свои наполеоновские планы, я направилась к центральным дверям академии. Консьерж — древний, скрюченный, как столетняя ива, но все еще крепкий старичок — мирно посапывал над книгой.
Стараясь его не разбудить, я вышла, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь.
Бархатные солнечные лучи обласкали лицо, а свежий ветер, принесший с собой неповторимый аромат булочек с соседней Пекарной улицы, наполнил рот слюной, а сердце — легкостью.
Шагая вдоль тополей, выстроившихся в строгую армейскую шеренгу, к железным витым воротам, я благодушно насвистывала какой-то незамысловатый мотив. Жизнь казалась уже далеко не такой отвратительной, как всего пару минут назад.
— Ты опять постриглась, как мальчишка? — Ледяные пальцы прикоснулись к затылку.
Я взвизгнула испуганным поросенком, резко развернулась, машинально выставив перед грудью, как щит, сумку.
Светло-серые лукавые глаза за полоской стекла насмешливо оглядели меня с ног до головы.
— Дей, раздери тебя саламандра, ну что ты подкрадываешься, как дикая кошка?! — возопила я, театрально прижимая ладонь к левой стороне груди.
— Ты похожа на воришку, стянувшего рубиновую пепельницу из ректорского кабинета, — заметил Дей, одаривая меня одной из своих фирменных кривых, как анатомические ножницы, усмешек.
— Больно нужно, — проворчала я, все еще пытаясь успокоить сердце. — Клянусь Создателем, общение с тобой рано или поздно сведет меня в могилу! Не понимаю, почему мне еще молоко за вредность не выдают?
— Твоя вредность не то что молока — медали заслуживает, — с серьезным видом кивнул парень.
Я лишь обреченно вздохнула, позволяя Дею галантно забрать у меня тяжелую сумку. Никогда бы не подумала, что умудрюсь сдружиться с сыном тальзарского кэра, аристократом, да к тому же студентом факультета боевой магии — а эти снобы, как известно, нас, драконологов, на дух не переносят и вообще относятся не уважительнее, чем к козявке в носу.
Деймус Гракх был удивительным образчиком всеобщего любимца и объекта ненависти одновременно. Иногда мне казалось, что я — единственный камикадзе, способный выдержать тяжесть его переменчивого, как столичная погода, характера. Впрочем, кажется, сегодня он был настроен весьма благодушно.
Громыхнула молния, и первые холодные капли шлепнулись на лицо. Я задрала голову — над островерхой крышей Академии магии сгустилась черная грозовая туча, время от времени полыхая электрическими разрядами. Туча росла на глазах, толстой гусеницей ползя в сторону жилых кварталов.
Многочисленные жители, прогуливающиеся мимо ворот, без малейшего удивления на лицах принялись раскрывать цветные зонтики, так что вскоре улица стала походить на гигантскую грибницу волнушек и сыроежек.
Помнится, при первом знакомстве с тальзарской модой меня поразило откровенное пристрастие горожан к этому средству защиты от непогоды — они брали с собой зонты всегда и везде, а в гардеробе столичного модника их насчитывалось не меньше десятка — на все случаи жизни. Казалось, типичный житель Тальзара скорее забудет надеть подштанники, чем не возьмет с собой зонт, пусть даже ему всего-то понадобилось выйти за хлебом.
Но вскоре я поняла природу столь нежной привязанности. В самом центре столицы располагалась Академия магии, в стенах которой нередко проводились различные эксперименты, в том числе и с управлением погодой. Именно это, а вовсе не мифический алкоголизм королевского метеоролога, провоцировало неожиданные осадки, вроде снега в разгар лета или ливня погожим весенним утром.
— Рагхарово племя! — неизвестно кого обругала я. — Зонтик забыла…
— Я взял. — Дей раскрыл над нашими головами большой черно-синий купол. — Куда теперь?
— В «Пьяного быка», — прогундосила я, обнаружив вдруг, что мой обонятельный орган на перемену погоды отреагировал совсем уж неприлично, вознамерившись, видимо, получить звание «самого сопливого носа в мире». — Семейство Хо обещалось быть к обеду, а Шенрияра, после недавней выходки в «Цыпе», все равно больше ни одно приличное заведение на порог не пустит.
— Будь на то моя воля, я бы его из зверинца не выпускал, — холодно сказал Деймус.
Я открыла рот, намереваясь заступиться за жертву заочных репрессий, но меня прервал дождь, забарабанивший по зонту с такой яростью, словно имел к нему личные счеты.
Трактир «Пьяный бык» располагался в трех кварталах от академии. Я еле успевала за Деем, идущим в своей привычной манере: широким, размашистым шагом.
Он был на добрых три головы выше меня, и наверняка со стороны мы смотрелись довольно комично, особенно в момент, когда я тайком пыталась дернуть его за волосы, стянутые в блестящую черную косу, бьющуюся по лопаткам во время ходьбы.
Я схватила Дея за рукав, одновременно подтягивая полы своего файтона. Традиционная студенческая форма из черной, плотной, словно бы прорезиненной ткани, напоминающая узкий плащ с декоративной полоской серебристых пуговиц, нашитых от высокого ворота до самого подола, идеально защищала как от жары, так и от холода — будто живая, подстраивалась под температуру тела и окружающей среды. Островерхий капюшон, при желании закрывавший лицо до самого подбородка, вне экспериментальных кабинетов я, как и большинство студентов, носила откинутым.
Почувствовав на своей руке мою озябшую лапку, Деймус чуть замедлил шаг, позволяя подстроиться и перестать наконец шаркать конечностями по мозаичной мостовой.
Я незаметно поглядывала на него, получая истинно эстетическое наслаждение от созерцания аристократической бледной кожи, высоких скул и носа с легкой горбинкой. Редкие капли попадали на очки из цельной полоски дымчатого стекла и тут же испарялись. Разумеется, Дею не нужна была никакая коррекция зрения, но он справедливо полагал, что в очках выглядит солиднее и взрослее.
Надо признать, файтон шел ему неимоверно, чего нельзя было сказать обо мне — черный цвет и невыгодный фасон превращали мою тушку, и без того не блещущую особой мягкостью форм, в нечто совсем уж плоское и непривлекательное. Меня до сих пор частенько путали с противоположным полом, что, впрочем, не особенно расстраивало — есть множество гораздо более весомых поводов всласть порыдать в подушку…
Несколько встречных горожан, выглядывая из-под зонтов, приветственно приложили пальцы к козырькам кепи, в ответ мы с Деем слегка поклонились — студентов Академии магии в столице уважали, любили и самую чуточку побаивались.
Спустя четверть часа мы наконец подошли к дверям «Пьяного быка».
На испещренной косыми струями дождя вывеске красовался явно довольный жизнью бык сочного красного цвета, ловко сжимающий раздвоенным копытом пивную кружку, причем подозрительный пятачок и нахальная морда делали его похожим на типичного гоголевского черта.
Я резво перескочила из-под зонта под широкий металлический козырек. Сквозь приоткрытую дверь доносились ровный гул человеческих голосов, звон столовых приборов и одуряющий запах жаренного со специями мяса.
Я обернулась к Дею, тот не спешил складывать зонт.
— Идешь? — неуверенно спросила я, подтягивая ворот файтона как можно выше — порывы ветра становились все холоднее.
Парень отрицательно мотнул головой.
— Нет, у меня еще есть дела.
— Какие дела, Деймус? Сегодня же вольный день!
Дей неопределенно хмыкнул, извлек из бездонных карманов файтона тонкие кожаные перчатки, медленно натянул на руки, придерживая плечом ручку зонта.
— Ты ведь не забыла, что завтра зачет по инквизиторскому праву?
— Забудешь тут, — проворчала я, опасливо пятясь к двери.
Не дай Бог-Дракон, этому извергу еще взбредет в голову потащить меня в библиотеку зубрить тоскливые нормативные акты… С некоторых пор Дей самовольно принял на себя обязанность подтягивать мою далеко не идеальную успеваемость, то и дело сползающую, как растянутые штаны. И если сэнсэй из него вышел по всем канонам, в меру строгий и мудрый, то более разболтанного и безответственного падавана, чем я, мир, наверное, еще не знал…
— Мне бы очень не хотелось, чтобы ты провалилась, Лис, — сказал Дей, и я немедленно представила, как от его зябкого голоса под дверным козырьком намерзает гигантская сосулька и с грохотом падает мне на макушку.
— Да я своими знаниями порву комиссию на тальзарский флаг! — надулась я, подбоченившись и выпятив грудь.
Мое заявление не возымело должного эффекта — в ответ Деймус лишь презрительно фыркнул.
— Ну-ну. Общение с плебсом не идет тебе на пользу.
Я нахмурилась, сердце екнуло в неприятном предчувствии. Дей не первый раз «радовал» меня неожиданной сменой настроения и взглядов на окружающий мир, но сегодня это было совсем некстати.
— Плебсом? Какая муха тебя укусила? Они ведь наши друзья!
— Ты такое наивное дитя, Лис. До сих пор не поняла, что дружбу придумали те, кому это выгодно? — сквозь зубы процедил Дей. — Шенрияр, этот любитель набить брюхо за чужой счет… или вертихвостка Нисса — думаешь, они бы стали так к тебе липнуть, не будь ты родственницей ректора?
Я закусила губу. Да, действительно, всем в академии я официально была представлена как троюродная племянница Амадэуса Крама, по причине слабого здоровья прожившая детские годы в провинциальном городке Туана на юге империи. Ничего удивительного, что первое время мне не хватало половника и двух мухобоек, чтобы отбиться от желающих завести выгодное знакомство. И все же в бескорыстность своих нынешних друзей я верила безоговорочно.
— Ты так боишься остаться одна, что заводишь дружбу со всяким, кто посмотрит на тебя хоть немного приветливо? — продолжал Дей низким, вибрирующим от плохо скрытой ярости голосом. — Убиваешь бесценное время с кучкой бездарных идиотов, растрачиваешь талант на всевозможную ересь, вроде этой твоей драконологии, как будто крылатые твари заслуживают чего-то большего, чем быстрая смерть…
Не прерывая, я молча разглядывала враз сделавшееся некрасивым лицо. Очень четко стали видны скрытые прежде надменностью неприглядные детали: слишком глубокая ямка на подбородке с побагровевшим от ярости шрамом, раздутые крылья чрезмерно крупного хищного носа, едва заметно выдвинутая вперед из-за неправильного прикуса нижняя челюсть, тонкие губы — две белые полосы, выгнутые брезгливой дугой.
Да, из-под напудренной маски, так редко снимаемой Деем, явственно пробивалось нечто, весьма далекое от красоты или изысканности, присущей чистокровной аристократии. И я знала, что было тому причиной и что за тайна вот уже несколько лет гложет моего друга изнутри, как лихорадковый червь.
Знала и потому молчала, никак не отвечая на злые выпады. Выплюнув последнее хлесткое слово, Деймус резко развернулся и зашагал прочь.
Я не стала провожать его взглядом, открыла дверь и быстро скользнула в теплый, ярко освещенный и пропитанный вкусными запахами трактир.

ГЛАВА 2
ЛИС И КОМПАНИЯ

Широкие деревянные столы в центре зала пустовали — для большинства горожан обеденное время еще не наступило; зато маленькие круглые столики, накрытые хрустящими белыми скатертями, почти прогибались под тяжестью всевозможных блюд и кувшинов, заказанных посетителями, многие из которых носили студенческие файтоны.
В отличие от традиционного образа русского студента — вечно голодного, перебивающегося с риса на макароны и ждущего стипендии как манны небесной, обычный тальзарский академист по уровню ежемесячного дохода мог сравниться с зажиточным горожанином средней руки. Сенат магов трепетно заботился о благосостоянии «будущего» империи, поражая щедростью при формировании стипендиального фонда. Совершенно неудивительно, что ребенка, проявившего хоть каплю магических способностей, родственники были готовы носить на руках. Впрочем, несмотря на это, ворота академии не ломились от желающих выгодно пристроить свое чадо — симулирование магического дара наказывалось по всей строгости закона.
Машинально поглаживая тугой кошелек, спрятанный в нагрудном кармане, я направилась к ближайшему столику, притаившемуся в дальнем углу трактира, рядом с высоким, плотно зашторенным окном.
За столом было тесно, но друзья предусмотрительно оставили свободным один из низких, удобных стульчиков на витых ножках.
— Хой-хо! — одновременно поприветствовали меня светловолосые двойняшки Хо, полностью оправдывая свою Дружелюбную фамилию.
— Хой, — вяло отозвалась я, чувствуя себя юным панком.
Шенрияр буркнул что-то невразумительное, косясь на меня темными, как спелый миндаль, глазами и опасливо отодвигаясь в сторону.
В молчании я с минуту разглядывала его хмурую физиономию. На смуглой скуле прямо на глазах наливался густым лиловым цветом огромный синяк, разбитая верхняя губа распухла и слегка кровоточила.
— Очаровательно, — прокомментировала я, присаживаясь за столик и с притворным спокойствием раскрывая меню. — Что на этот раз?
Шенрияр не ответил, делая вид, что страшно заинтересован содержимым своей кружки.
— Он назвал Дея сыном портовой девки, — тут же наябедничала Нисса, — и Дей, конечно же, его отделал.
— Молчи, болонка! — Парень запульнул в Ниссу сочной виноградиной.
Девушка побагровела от возмущения, ее светлые кудряшки, и вправду отдаленно напоминающие завивку домашней болонки, комично затряслись.
— Тумба с ушами! — взвизгнула она, швыряя в ответ кусочком булки.
Шенрияр открыл было рот, наверняка собираясь выдать очередную порцию гадостей, но я треснула его тетрадкой с меню по коротко стриженной темной макушке.
— Так, разговорчики в строю! — одно из любимых выражений отца, бывшего командира полка, как нельзя кстати подходили для поддержания дисциплины в этом зверинце. — Дорогуша… — я почти с нежностью заглянула в изрядно побитое лицо Шенрияра, — а ну-ка повтори, что ты там сказал про Дея?
— Он первый начал! — огрызнулся Шенрияр, потирая затылок и глядя на меня исподлобья. — Сказать, кем обозвал меня этот циничный ублюдок? «Бездарный выброс жирного торгашеского чрева» — прямо поэт, рагхар его побери! Ладно, за себя-то мне не обидно, но вот кто его тянул за язык приплетать мою мать? Между прочим, она до сих пор стройная как тростинка!
При этих словах Нисса вздрогнула и залилась краской по самые кончики аккуратных ушек. Я мысленно пожелала ей терпения — Шенрияр неосознанно наступил на больную мозоль девушки, чья легкая полнота доводила бедняжку до исступления. И тот факт, что эту полноту, не кривя душой, можно было назвать милой и даже соблазнительной, не облегчал ее терзаний.
— А то, что наша семья зарабатывает себе на хлеб честным трудом, не повод обливать меня помоями при каждой встрече! — Шенрияр треснул кулаком по столу, с каждым словом распаляясь все сильнее. — Я с гордостью могу сказать, что семья Абба импортирует лучшие ковры и ткани из Хампу и других шахств! А чем занимается этот избалованный папенькин сынок? Протирает штаны в библиотеке? И ладно бы чистокровный аристократ, а так ведь — приблуда, шлюхин сын… Зато самомнение — как у кронпринца!
Я тяжело вздохнула, почувствовав вдруг страшную усталость. Пытаться примирить Дея и Шенрияра — все равно что связать хвостами волка и дикую кошку.
— Оба хороши. Но в драке прав тот, кто сильнее, Шен. В следующий раз он тебя попросту убьет. Вот зачем нужно было бередить открытую рану?
— Все равно об этом уже половина академии знает, — буркнул Шенрияр, отводя глаза.
Увы, на это мне нечего было возразить. С некоторых пор нелицеприятная тайна происхождения Дея стала достоянием общественности. Примерно месяц назад по академии со скоростью лесного пожара стали распространяться слухи о том, что Деймус Гракх — бастард, плод распутной связи тальзарского кэра с никому не известной продажной женщиной — одной из тысячи, что нелегально работают в городском порту. Сложно сказать, кто первым распустил эти слухи, но на следующий же день двое студентов, представителей мелкой аристократии с факультета Дея, не вышли на занятия, а отправились прямиком в центральную городскую больницу со множественными переломами ребер и рук. Виновника так и не нашли. Ребята, едва живые после сложных магических операций, упорно молчали, но с того дня даже чада высокопоставленных чиновников не рисковали открыто уличать Деймуса в нечистокровии, хотя за глаза называли «ублюдком» и «приблудой».
Никак не прокомментировав последние слова Шенрияра, я мрачно уткнулась в меню. Совершенно неудивительно, что с некоторых пор с Деем почти невозможно общаться — он огрызается по любому поводу, бросается в драку, как бешеный бойцовский пес, не делая особых различий между друзьями и врагами. Ну что ж… таков уж Деймус Гракх.
Подошла госпожа Арума, хозяйка трактира, — полная женщина с крутыми рыжими буклями, уложенными в высокую прическу. Она всегда сама принимала заказ, если в нашей компании присутствовал Шенрияр.
Этот восточного вида красавчик, сколько его помню, был страшно популярен у дамочек среднего возраста, чем и пользовался самым беззастенчивым образом.
Вот и сейчас, воззрившись на леди Аруму своими влажными и ласковыми, как у молодого олененка, глазами, пройдоха отвесил сначала несколько сногсшибательных комплиментов, а затем скромно попросил принести один горячий бутерброд с сыром и ветчиной. Жертва его лести, залившись краской смущения по самое внушительное декольте, пролепетала что-то про «мясную нарезку за счет заведения» и, рассеянно собрав остальные заказы, воздушной походкой удалилась от нашего стола.
— Из тебя получился бы отменный жиголо, — проворчала я, неодобрительно разглядывая физиономию друга, так и лучащуюся самодовольством.
— Отменный кто? — Шенрияр забавно сморщил нос и зачем-то подмигнул Ниссе, чье лицо выражало глубокое презрение ко всему происходящему.
— Мужчина на содержании у дамы не первой свежести.
Нисса фыркнула.
— Будь я старой каргой, огромной, как василиск, и такой же уродливой, все равно не стала бы содержать этого бесполезного обжору.
— Да что ты смыслишь в мужчинах, болонка! — огрызнулся Шенрияр. — Неудивительно, что снова кукуешь в одиночестве.
Глаза Ниссы опасно увлажнились, и я поняла, что еще немного, и здесь разгорится самое настоящее «мамаево» побоище.
Недавно подруга разошлась с очередным кавалером и страшно страдала по этому поводу — вторую неделю, стоило нам остаться наедине, заливая мою хилую грудь горючими слезами.
Накалившуюся обстановку разрядил грохот — брат-близнец Ниссы, Тойя Хо, все это время хранивший скромное молчание, неловко задел широким рукавом файтона кружку, и та покатилась по столу, расплескивая на белую скатерть остатки сидра.
Мы как по команде дружно уставились на невольного миротворца. Тойя — такой же светловолосый и кучерявый, как сестра, но раза эдак в три толще, что, впрочем, лично у него не вызывало никаких комплексов, — обвел нас взглядом безмятежных голубых глаз.
— Лис, а где твой зверек? — спросил он, близоруко щурясь на мое плечо — туда, где обычно восседал мыш.
— После того, как Хууб набросился на бабку, стукнувшую меня клюкой, ректор запретил выносить его в город, — грустно вздохнула я.
— Жаль. — Тойя выглядел по-настоящему расстроенным. — Арахонским мышам очень полезен свежий воздух, они ведь дикие по своей природе. Ты хорошо его кормишь?
— Конечно! Как ты советовал: утром творог, в обед мясо, а вечером моченные в вине земляные орехи.
— Животиком не мается? Если немного пучит, то исключи на время творог и все молочные продукты…
На этой фразе Нисса и Шенрияр дружно застонали. Дело в том, что с Тойей, студентом алхимического факультета, опытным натуралистом и страстным любителем всевозможной живности, я могла часами обсуждать Хууба — в частности, его здоровье и гастрономические предпочтения. В свою очередь, прочие наши друзья подобной страсти не только не разделяли, но и откровенно побаивались Хууба с его замашками истинно аидовского Цербера, когда дело касалось любимой хозяйки.
— Ты уже читала утренний выпуск «Столичных сплетен»? — Две юные девицы богемного вида прошуршали рядом с нами подолами длинных платьев, направляясь к выходу. — Пишут, что драконы напали на северную границу Акмала!
— Какой ужас! Так они скоро и до нас доберутся…
— Мой папа говорит, что достопочтенный сенатор Амвэл не даст нас в обиду. Я слышала, он прибыл в столицу сегодня утром.
— Правда? Слава Создателю, тогда мое сердце спокойно!
Прозвенел входной колокольчик — с тихим хлопком за барышнями закрылась дверь.
В гробовом молчании мы переглянулись.
Шенрияр откашлялся.
— Кажется, зря я прогуливал пары по боевой тактике драконов… Акмал в неделе лёта от нас. Боюсь, скоро придется сдавать экзамен в полевых условиях.
— Ты что, серьезно думаешь, что они осмелятся напасть на столицу империи? — Голос Ниссы дрогнул.
Я с грохотом опустила кружку, расплескав на окончательно изгвазданную скатерть яблочный сок.
— Какие драконы? — резко бросила я. — Что вы как дети малые? Нашли кому верить! Еще неделю назад в тех же «Сплетнях» писали, что кэр Гракх разводит василисков в подвале собственного дома — ну разве не чушь?
— Да кто там знает это скользкое семейство, — буркнул Шенрияр. — Они и сами — вылитые василиски: что папаша, что сынок…
— Попридержи язык, моль ковровая! — зашипела на него Нисса. — Ты вообще соображаешь, о ком говоришь?!
— Не нервничай так, пампушечка, — вмешался Тойя, ласково поглаживая сестру по руке. — Вот, скушай яблочко, только обязательно с косточками — они очень полезны для твоей прелестной кожи.
Наверное, брат был единственным, от кого Нисса терпела намеки на свою полноту и всевозможные связанные с этим прозвища — да и то лишь потому, что Тойя, от природы не способный на лукавство, искренне считал сестру самой прекрасной женщиной в мире и не уставал повторять это при каждом удобном случае.
Поэтому после его слов Нисса лишь тяжело вздохнула и принялась жевать сочное зеленое яблоко, заботливо нарезанное Тойей на ровные дольки.
— Да говорю вам — чушь собачья! Очередная газетная «утка», пущенная с благословения Сената, чтобы подогреть нашу ненависть к этим несчастным созданиям… — не унималась я. — Им, видимо, было мало жертв с той бойни, три года назад.
— Бойни? — переспросил Шенрияр, хмуря темные брови. — Ты о «Драконьем молоте», карательной операции по пресечению заговора против империи?
— Шен, какой, к горгульям, заговор?! После войны Крыла и Посоха драконов осталось меньше сотни на всем Гаррадуарте — обессиленных, израненных, заключенных навечно в своих замках! Каким образом они могли организовать заговор против империи?! Рагхар тебя побери, просто пораскинь мозгами самостоятельно, а не слушай всю ту ересь, что нам скармливают каждый день!
— Но есть ведь еще драконы с Ользара и Аббаурта, — неуверенно сказала Нисса. — О них тоже нельзя забывать.
— Крылатые с честью приняли свое поражение! — воскликнула я с горечью. — В отличие от людей у драконов есть такое понятие, как честь.
— Говоришь так, будто ты одна из них, — неожиданно сухо сказала подруга. — Ты всегда была такой, Лис, выгораживала этих крылатых тварей, словно они тебе кровная родня. И ни разу не вспомнила о том, что еще полвека назад драконы жестоко вырезали нас, как свиней, сжигали прямо в домах, не щадя никого. Так почему ты думаешь, что сейчас мы должны их жалеть? И почему жаждешь защищать хладнокровных убийц?
Нисса замолчала. Сухими блестящими глазами трое друзей смотрели на меня и ждали ответа.
Я потупилась. Иногда, вот как сейчас, мне очень хотелось рассказать им все. О том, откуда я на самом деле, о своих невзгодах и потерях… о Джалу. Что дракон, которого мне посчастливилось встретить, оказался куда более человечным и честным, чем большинство знакомых людей. Я бы рассказала им о глухой боли, сжимающей грудь по ночам, когда остаюсь наедине с собой, пряча лицо во влажную от слез подушку. О том, что навсегда потеряла родителей и мир, который привыкла считать своим, потому что большинство драконов перебито, а те, что остались, вряд ли захотят помочь…
Но я молчала. Я молчала все это время и сейчас не скажу ни слова, потому что не хочу нагружать их пока еще свободные от сомнений и горестей сердца ответственностью за свою тайну. И, к чему лукавить, боюсь, что однажды кто-то из них не выдержит… и увидит во мне предателя.
— Лис… — голос Ниссы звучал виновато, — не обижайся, просто иногда ты так странно ведешь себя. Я ведь тоже на факультете драконологии и не скажу, что так уж их ненавижу, просто… знаешь, особой любви крылатые тоже не заслуживают.
— Сестренка, но ведь ты не от чистого сердца занимаешься драконологией, — заметил Тойя. — Ты поступила на этот факультет лишь для того, чтобы насолить родителям.
Шенрияр презрительно хохотнул, заставив девушку залиться румянцем негодования.
— Кто бы говорил! — взвилась Нисса. — Ты вообще ударился в алхимию только потому, что хотел оживить белку!
— Не белку, а хохлатого шуршуна, — со спокойным назиданием в голосе сказал Тойя.
Этот потрясающий во всех смыслах парень действительно поступил на факультет алхимии с единственной целью: оживить любимого домашнего питомца. Каково же было удивление его знакомых и родственников, когда наивный и простоватый на вид парень по окончании первого же года обучения вошел в десятку лучших студентов-алхимиков академии. Хохлатого шуршуна он таки воскресил — впрочем, когда вырвавшийся из-под контроля безумный гуль набросился на одного из преподавателей, Тойе пришлось его уничтожить. Но к тому времени мой друг уже слишком хорошо знал принципы алхимии, поэтому заявил лишь, что эмпирическим путем выяснил: в оживленной плоти, увы, не может воскреснуть душа, поэтому грустить здесь особо не о чем.
Вспомнив эту историю, я невольно хихикнула. Да, все-таки друзья у меня — самые лучшие.
Снова зазвенел входной колокольчик. Я с ленивым любопытством посмотрела на дверь, ожидая увидеть стайку молодежи в студенческих файтонах, привлеченную вкусными трактирными запахами, или же какую-нибудь семейную пару бюргеров, так любящих «Пьяного быка» за умеренность цен и отменную кухню…
На пороге, тесня громоздким силуэтом дверной проем, стоял Барух.
От неожиданности я резко дернулась, попав ладонью по руке Шенрияра — тот немедленно облился сидром и заругался сквозь зубы.
Краем глаза я продолжала наблюдать за торговцем, сжав перед грудью в замок побелевшие руки и стараясь унять нервную дрожь.
За прошедшие три с лишним года Барух еще больше раздался в животе, обрюзг и обзавелся жутким, похожим на розовую каракатицу ожогом, стягивающим лицо так, словно торговец стал жертвой странной пластической операции по пересадке всего жира из одной щеки в другую. Баруха и раньше сложно было назвать привлекательным, но теперь при виде его перекошенной пятнистой физиономии с мутными, словно бы покрытыми бельмами глазами меня буквально трясло от страха и отвращения.
Похоже, он был пьян. Переваливаясь с ноги на ногу, как медведь-шатун, только что выбравшийся из зимней берлоги, Барух доковылял до барной стойки и тяжело опустился на высокий табурет. Тот жалобно хекнул, но выдержал.
Я отвернулась и уставилась на ни в чем не повинную столешницу ненавидящим взглядом. Как бы мне хотелось использовать сейчас все свое магическое мастерство, чтобы не оставить и влажного пятна от этой мерзкой жабы, так успешно притворяющейся человеком!
Помнится, даже спустя месяц после нашей последней встречи я все еще боялась выходить в город — ни официальный статус слушателя Тальзарской академии, ни даже протекция господина Крама не казались мне достаточным основанием, чтобы чувствовать себя в безопасности. В каждом полном торговце мне виделся Барух…
Со временем паранойя прошла, и я почти распрощалась с болезненными воспоминаниями — лишь мозг время от времени подбрасывал редкие полузабытые видения в варево ночных кошмаров…
И вот сейчас это неприглядное прошлое сидело в паре шагов от меня, громко отдуваясь и пьяным голосом зовя разносчицу.
— Лис, ты в порядке? — Чьи-то руки робко потрясли меня за плечо.
— Она бледная, как крахмальные панталоны моей бабушки… — пробормотал низкий мужской голос.
— Шен, у тебя нет бабушки.
Я вздрогнула и посмотрела на встревоженные лица друзей.
— Живот прихватило. — Я выдавила слабую улыбку. Все же близкие друзья — самый лучший индикатор настроения.
— О, глядите! — Шенрияр стрельнул темными глазами куда-то за мою спину. — Это же Барух из Тамбалов, знатная шишка! Когда-то ему принадлежала треть столичного рынка, он едва не разорил нашу семью…
— А сейчас? — полюбопытствовал Тойя.
— Не везет бедняге. — Шенрияр хохотнул с едва скрытым злорадством. — С тех пор как три года назад сгорел почти весь его караван (представляете, прямо посреди города!), Барух терпит одни только убытки, сделки через раз прогорают, да и мало кто сейчас рискует иметь с ним дело. Во время того пожара он и сам пострадал: видали, харя какая страшная, прямо Ваал Гал во плоти…
Я криво улыбнулась. Слова друга целительным бальзамом лились на душу.
— Говорят, — Шен перешел на заговорщицкий шепот, и мы невольно придвинулись ближе, — во всех неудачах он винит какую-то «рыжую демоницу». Никто ее, конечно, не видел, и вообще, он в последнее время не отлипает от бутылки… Налицо — все признаки линейного проклятия, хотя будь оно так — давно бы уже оплатил государственные маг-услуги и развеял порчу к собачьей матери. Так что, видать, сама судьба приложила руку. Мне его даже жаль немного.
Зашедшись неудержимым, похожим на сухой кашель хохотом, я треснулась лбом о столешницу. Нисса заботливо постучала меня по спине, протянула кружку с соком. Я благодарно хлебнула сладковато-пряный напиток, чувствуя, как злобное ликование теплом разливается по всему телу. Не зря Джалу говорил, что Бог-Дракон видит все! Что ж, Барух, считай, твой должок передо мной и драконом оплачен сполна…
От страшной мысли я поперхнулась и теперь уже закашлялась по-настоящему. Фудо… столько раз я пыталась узнать хоть что-нибудь о нем, рыскала по трактирам с живой музыкой, вглядывалась в каждого уличного менестреля — они уже и сами узнавали меня при встрече… Тщетно. Фудо словно растворился. Впрочем, в глубине сердца я верила, что такой отчаянный и талантливый парень не пропадет.
И все же теперь мне было по-настоящему страшно: если та хулиганская диверсия уничтожила целый караван, то узнай Барух правду…
— Нет, с тобой что-то определенно неладно, Лис! — Нахмурившись, Нисса заглянула мне в лицо. — Выглядишь так, будто увидела призрак Шенрияровой бабушки.
— Ага, — вздохнула я, — в одних только крахмальных панталонах.
Шен, чья мифическая бабушка в не менее мифических панталонах наверняка уже не раз перевернулась в гробу, заворчал что-то недовольное.
— Я уже несколько лет ищу одного человека, — помолчав, произнесла я. — Он мой хороший друг… да что там — ваша лисица обязана ему жизнью! Не в шутку, по-настоящему. Если бы не он, вы бы вряд ли сейчас имели счастье созерцать мою кислую физиономию…
Откровения давались с трудом — слова, как рыбьи кости, застревали в горле. И в то же время приносили несказанное облегчение. Я словно откупалась от друзей и собственной совести одной этой маленькой тайной — на раскрытие других, менее правдоподобных, мне все еще не хватало духу.
— Некоторое время он служил Баруху. И по определенному стечению обстоятельств… в каком-то смысле… — я откашлялась и понизила голос, — в общем, он был причастен к поджогу каравана.
Над столом повисла напряженная пауза. Тойя перестал жевать булочку. Нисса сдавленно охнула. Шенрияр звучно присвистнул.
— Ну дела… — протянул он. — Ох, подруга… как долго, говоришь, ты его ищешь?
— Больше трех лет.
Шенрияр, потемнев лицом, качнул головой.
— Барух — жестокий человек. Он не из тех, кто церемонится с врагами и предателями. Слышал, частенько его работники неожиданно исчезают, а потом всплывают кверху брюхом у причала в порту.
Нисса зашипела на парня, как разъяренная кошка, я же лишь поджала дрожащие губы. Шен был прав, но мне не хотелось признавать это.
— Фудо не предатель! — сказала я неровным от подступающих слез голосом. — Он хороший человек!
— Фудо? — одновременно переспросили двойняшки Хо, обменявшись быстрыми взглядами.
— Угу, — я шмыгнула носом и полезла в карман за платком, — Фудо из Бунмы, так, кажется.
— Лис, не хочу тебя обнадеживать, — осторожно сказала Нисса, — но Фудо из Бунмы — страшно популярный сейчас менестрель при королевском дворе Акмала.
— Несколько последних месяцев вся музыкальная пресса только о нем и пишет, — со значительным видом подтвердил Тойя, — называет зерцалом современного искусства, не иначе. Фудо из Бунмы — «золотой голос Акмала». Неужели не слышала?
Я с облегчением расхохоталась.
— Золотой голос? Бог-Дракон, как же это на него похоже! Не удивлюсь, если этот пройдоха подкупил всю прессу ради такой рекламы! Но какой же все-таки удачливый, чертяка! Вот только как он попал на королевский двор, еще и наших соседей, — ума не приложу…
— Говорят, у тамошнего короля заболела дочь, — сказала Нисса, — причем не телом, а душой. Ревела сутками напролет. Даже придворные маги ничего не могли сделать. А медики поставили ей какой-то сложный научный диагноз: деп… дип…
— Депрессия, — подсказал Тойя.
— Она самая. Словом, принцесса была совсем плоха. Осунулась, похудела. По ночам даже ходила во сне. Думали, уже все, крыша у бедняжки поехала… И тогда издал король указ: мол, кто его дочку исцелит…
— …тому принцессу и полцарства в придачу! — догадалась я.
— Ну вот еще! — фыркнула Нисса. — Принцессами, даже сумасшедшими, в нынешнее время не разбрасываются. Тому обещали мешок денег и какую-нибудь должность при дворе. Тоже вкусный кусок, знаешь ли.
Я согласно покивала.
— Не знаю дальнейших подробностей, но Фудо из Бунмы оказался тем единственным, кто смог ее развеселить. С тех пор официально титулован графом и королевским менестрелем.
От души хлебнув сидра из кружки Шенрияра, я в изумлении помотала головой. Да, сегодняшний день — просто кладезь неожиданностей…
— Ли-и-ис… — Тонкие белые пальчики Ниссы потеребили меня за рукав. — А правда, что Фудо красив, как сын Создателя? Одна моя знакомая недавно была на его открытом концерте в столице Акмала, так вот она говорит, что видно было плохо, но, кажется, он мужчина ее мечты!
— Ну, как сказать… — Я замялась. Перед глазами всплыли грязные пятки, растрепанные волосы с застрявшей в них соломой и глаза нашкодившего спаниеля…
Сзади послышалась какая-то возня и сдавленный крик.
Я резко обернулась — лишь для того, чтобы стать свидетелем крайне неприятной сцены: Барух, чье состояние еще не дошло до отметки «невменяемость», но уже давно перешагнуло черту «свинство», вовсю облапывал хозяйку трактира.
— Рыжая… — послышался его сиплый, надсадный бас. — Как и та курва… Все вы одинаковые!
Госпожа Арума, явно не привыкшая к таким фамильярностям, слабо стучала свободной рукой по его спине, не решаясь, видимо, хорошенько приложить влиятельного гостя пустым подносом. Лицо у нее было бледное и испуганное. Рыжие букли растрепались и неопрятно свисали по бокам головы, напоминая еврейские пейсы.
Шенрияр скрипнул зубами, демонстративно закатал рукава. Нисса открыла было рот, явно намереваясь напомнить ему, что колдовать, как, впрочем, и драться, за пределами академии нам запрещено под страхом исключения, — но тут ножка табурета, на котором сидел Барух, подломилась, и пьяный торговец рухнул на пол. Было ли это удачным стечением обстоятельств или же порадел кто-то из студентов, сидящих за соседними обеденными столиками, узнать нам так и не довелось.
Госпожа Арума быстро скрылась за дверью кухни. Барух, грузно поднявшись, перетащил свое тело на другой табурет. Через минуту испуганная молоденькая разносчица поставила перед ним кружку с каким-то пойлом.
— Тварь, — бросил сквозь зубы Шенрияр, пряча одну ладонь под стол.
Стоило Баруху попытаться глотнуть из кружки, как темная жидкость резко плеснула ему в лицо, заливая щеки, ворот и грудь. Торговец грязно выругался и сплюнул.
Нисса проворчала что-то насчет дисциплины, но, похоже, Даже она была не против такой показательной экзекуции.
Я не отрывала глаз от Баруха. Вернулось страшное желание раздавить его, словно муху, — увидеть мокрый след на половицах трактира… Мне вдруг показалось, что именно он, и никто другой, виноват во всех несчастьях, обрушившихся на мои плечи, и даже больше… А вдруг это Барух натравил Инквизицию на Джалу? Ему ведь наверняка было невыгодно всякий раз платить дракону дань, проезжая через его земли…
Ненависть горячей волной захлестнула нутро, стало трудно дышать. Я машинально щелкнула пальцами — от запястья в сгиб ладони скользнула тонкая серебристая змейка, сползла по пальцам, повисла, свернувшись петлей…
— Лис, — кто-то тронул меня за руку. Я перехватила взгляд Тойи — безмятежный, спокойный, как и всегда. Он был единственным, кто заметил мою магию. — Не надо, Лис.
Я глубоко вдохнула, помедлив, сжала кулак, уничтожая змейку.
Бледно и благодарно улыбнувшись Тойе, встала из-за стола.
— Идем? — спросила я у друзей. — Засиделись что-то.
Те согласно закивали, мы оплатили заказ, оставив щедрые чаевые, и покинули трактир. Всю дорогу в академию я отмалчивалась, изредка односложно отвечая на подколки Шенрияра и вопросы Ниссы. Я думала о том, что сегодня едва не переступила черту, за которой была пропасть, поглотившая когда-то Джалу. И даже несмотря на то что дракон сохранил человеческий облик, он так и не смог простить себя — я знала, до последней минуты не смог… Мне было страшно — так, как, может быть, никогда прежде. Потому что я понимала: сегодня меня остановил Тойя. Но что, если завтра некому будет это сделать?
На следующий день зачет по инквизиторскому праву я благополучно завалила…

ГЛАВА 3
«ЭТО ВОЙНА, ЛИС»

Столичное утро из-за многочисленных государственных срезов по магическим дисциплинам выдалось совсем уж непонятным: над островерхой крышей академии, студенческим корпусом и несколькими прилегающими улицами ярко светили оба солнца, в то время как все остальные кварталы Тальзара захлебывались проливным дождем, а проспект генерала Флейтока, если верить негодующим слухам, даже завалило снегом.
Я прошла по центральной аллее академии, перешагивая через вытянутые, зыбкие тени пикообразных тополей, словно бы укоризненно глядящих мне вслед, миновала распахнутые ворота.
Мозаичная мостовая вывела к Горбатому мосту. За ним уже начиналась сплошная серая пелена дождя, поэтому я свернула на проспект Магов. Здесь было пусто — лишь изредка быстрым шагом проходили господа в приталенных пиджаках, постукивая тростями, или же леди с корзинками, покрытыми белыми, обвязанными по краям салфетками, спешили на обедню в храм Создателя.
Я подтянула запылившиеся полы файтона, с унынием подумав, что все приличные граждане чем-то заняты и лишь нерадивые студенты вроде меня валандаются без дела, боясь даже пойти на утренние пары, потому что там непременно встретится некто со строгим взглядом за полоской очков. Он будет постукивать длинными пальцами по учебнику «Инквизиторское право. Том 1» и сварливо выговаривать: «Так и знал, что ты завалишься, бездарь!»
В конце проспекта обнаружился маленький вишневый садик и чайхана. Чуть повеселев, я устремилась к невысокому аккуратному домику с вывеской «Ванильное шахство» с твердой решимостью залить тоску чаем и заесть чем-нибудь медово-сладким.
Меня отвлек шум, похожий на отдаленный, но очень пронзительный свист. Вначале мне показалось, что это развлекаются уличные мальчишки — они частенько выбирали какую-нибудь безобидную жертву, загоняли, как кабана на охоте, освистывали и забрасывали конфетными фантиками, за что не раз бывали биты студентами и мною лично…
И все же это был не обычный свист — скорее, звук рассекаемого воздуха. Сначала тонкий, едва различимый, как если бы где-то пропела стрела или пролетела тонкокрылая стрекоза. Затем он вдруг зазвучал совсем близко, да так яростно, что заложило уши.
Послышались крики — из домов начали выбегать люди, они орали что-то, срывая глотки и тыча пальцами в небо.
Я задрала голову… и окаменела от удивления.
В небе парил дракон.
Второй раз в жизни я видела живого дракона. От восхищения захватило дух. Это был явный уроженец жаркого Аббаурта — чешуя цвета спелого граната переливалась на солнце, гигантские крылья, каждое в размахе метров двадцать, чуть просвечивались, радуя глаз узорной вязью розовых жилок. Чем-то он напоминал китайские гравюры — гибкий, с длинным вытянутым телом, почти незаметно переходящим в совершенно потрясающий кольцеватый хвост; огромную мохнатую морду украшали внушительные красно-белые усы.
С умилением юного натуралиста я разглядывала это потрясающее творение природы, нисколько не задумываясь над тем, что, собственно, делает огненный дракон в небе над столицей Тальзара.
Зато этим вопросом явно задавались другие горожане — крики становились все громче, в них появились первые нотки истерики.
— Глядите, магичка! — Какой-то парень ткнул в мою сторону пальцем.
Я рассеянно заозиралась вокруг. Глаза горожан, полные страха и надежды, буквально пожирали меня.
— Это же дракон, что вы стоите, сделайте хоть что-нибудь! — крикнула какая-то полная дама. — Убейте его!
— Дракон! Убить! — подхватили десятки голосов.
— Вы заблуждаетесь, крылатые не агрессивны, он не станет нападать… — попыталась я вразумить толпу, но мой слабый голос мышиным писком затерялся в разъяренном, испуганном гвалте.
Я снова посмотрела на дракона — тот словно бы красовался перед нами. Обнаружив, что его подвижный, будто бы живущий отдельной жизнью хвост имеет два наконечника, заканчивающихся жесткими красными кисточками, я пришла в совершенное умиление. Интересно, как его сюда занесло? Может быть, он каким-то образом сумел вырваться из замка-тюрьмы и сейчас держит путь к родным берегам Аббаурта? Что ж, путь ему предстоит долгий…
Хотелось бы мне однажды увидеть драконов Ользара. Говорят, они потрясающе красивы — похожи на живые ледяные статуи…
Огненный ящер сделал над крышами домов широкий круг и замер над толпой, все не разбегавшейся, глядящей на меня десятками глаз с какой-то странной, жадной надеждой. Тонкий хвост вдруг перестал виться, распрямился раскаленной иглой… Мгновение — и вот уже дракон пикирует вниз, раздувая огромные легкие…
Не сразу я поняла, что происходит, зато люди, сгрудившиеся вокруг, оказались догадливей — с воплями принялись разбегаться кто куда, прячась обратно в дома. Начались давка и паника.
Гигантский огненный шар, вырвавшийся из глотки, похожей на жерло разбуженного вулкана, обрушился на чайхану.
Изящный домик за моей спиной мгновенно превратился в полыхающие развалины. Волна жара сбила с ног, несколько метров проволокла по земле, пепел забил рот и глаза.
Кричали люди… Кажется, кого-то придавило балкой. Я протерла глаза рукой, закашлялась, выплевывая слюну, смешанную с гарью.
Не может быть… Нет, не верю!
Совсем рядом с воплем катался по земле человек — одежда на нем горела. Я окутала его ледяным облаком, человек тонко пискнул и замер.
Дракон издал ликующий рев. Снова надулись легкие — сквозь приподнятые чешуйки и розовую кожу я увидела, как зарождается в его груди огонь…
Я замешкалась, но в последний момент успела вскинуть Руки, ставя щит.
Это было довольно неуклюжее и слабое заклинание — наш факультет не изучал защитную магию, и я освоила парочку самых простых приемов не столько даже из любопытства, сколько по настоянию Дея, который любил язвительно говорить, что даже такие простофили, как драконологи, должны уметь прикрывать от опасности собственное седалище.
Защитная пленка обволокла небо, заискрилась всеми цветами радуги, как мыльный пузырь. Ее хватило ненадолго — пленка лопнула, едва соприкоснувшись с огнем, но дело свое сделала: слизнув флюгер с черепичной крыши одного из домов, оранжевый шар исчез.
Дракон взревел, в голосе его слышались ярость и обида. Горящие плошки глаз заметались, выискивая неожиданного противника, и наконец нашли меня, скорчившуюся среди догорающих обломков.
Крылатый ящер открыл пасть и издал даже не рев — человеческий вопль, полный странной смеси отчаяния и торжества.
Я забыла, что нужно дышать. Лицо и ладони покрылись потом, к ним немедля пристали грязь и хлопья гари.
С запозданием пришел страх. По-хозяйски обнял, сдавил так, что затрещали ребра и заплясали перед глазами разноцветные круги. Он был вполне осязаемым, таким же липким и черным, как все, что осталось от чайханы и ее посетителей.
Маленький, смешной идеалист внутри все еще пытался сказать свое веское «Не верю!» — но разум вопил об опасности. Этот дракон пришел убивать и не уйдет, не насытив свой голод.
Дракон сверкнул гранатовой чешуей, изящно пикируя вниз. Кисточки хвостов колыхались на ветру, словно метелки горящего камыша.
Я подняла руки… и поняла вдруг, что не помню ни единой магической формулы, как инфантильная отличница, сдрейфившая перед зачетной комиссией.
В нескольких метрах от меня ящер тяжело опустился на землю, взметнув огромный клуб черной пыли. Когти, похожие на кривые медные ятаганы, противно заскрежетали по брусчатке.
Из распахнутой алой пасти остро несло гарью и кровью.
Наблюдая, как верткий раздвоенный язык оглаживает внушительный ряд изогнутых клыков, я грызла губы, силясь вспомнить хоть одно, самое завалящее заклинаньице… Но разум отказывался повиноваться. Перед глазами всплывали то бесполезные сейчас пиктограммы, то обрывки формул, неумелое совмещение которых грозило разнести, к Ваал Галу, половину города.
Ящер шел на меня медленно, волоча по земле наполовину сложенные крылья. Он словно растягивал удовольствие, как гурман, отщипывающий по кусочку от закусок и предвкушающий основное блюдо, — и чем кислее с каждой секундой становилось мое лицо, тем ярче горели торжеством золотые глаза…
Чертовски не хотелось умирать.
Похоже, для дракона я была всего лишь легким полдником, судя по тому, как обильно он пускал густые розовые слюни, — любой более-менее опытный драконолог в такой ситуации не дал бы за мою жизнь и ломаного гроша…
И все же в такие моменты ценность собственной шкуры представлялась мне почти фантастической — даже за самые сладкие коврижки, обещанные Создателем в небесных чертогах, я не согласна была с ней расстаться. По крайней мере добровольно.
Дракона мои потуги хорохориться и браво выпячивать грудь явно забавляли. Об этом говорили злорадные искорки в выпуклых, умных глазах…
Он был уже совсем близко, распахнутые челюсти, огромные, как ковши экскаватора, могли с легкостью перекусить меня пополам…
Отступать было некуда, бежать — поздно. Малодушно зажмурившись, я срывающимся голосом выкрикнула первую пришедшую на ум формулу.
И тут же сжалась, ожидая чего угодно — взрыва, огня, мгновенной боли и смерти… С магией опасно шутить.
Ничего не происходило, поэтому спустя пару томительных секунд я решила приоткрыть один глаз. Моему взору представилась довольно странная картина: напротив драконьей головы, буквально в полуметре от трепещущих ноздрей, испускающих дымные струйки, висел огромный букет.
Связка бледных драконьих лилий с характерными красными, как кровоподтеки, разводами на лепестках дрогнула и подплыла чуть ближе. Дракон, забыв от удивления захлопнуть пасть, скосил глаза к переносице, не отрывая узких зрачков от подозрительного объекта.
Я уж было собралась рвать на себе волосы, проклиная дырявую память за бесполезное заклинание, когда букет неожиданно завибрировал, издавая треск горящей проводки… А через пару мгновений началась форменная вакханалия.
Не успел дракон издать даже рыка, как связка лилий с силой приложила его по морде. Взметнулись лепестки, похожие на крупные хлопья снега, испачканные кровью.
Разумеется, никакого вреда эта «атака» ящеру не нанесла. Зато морда его приобрела столь недоуменное, а после — обиженное выражение, что я невольно хихикнула.
Дракон ошарашенно мотнул головой и попробовал цапнуть агрессивно настроенный букет пастью, но тот ловко увернулся и набросился на крылатого с удвоенной яростью. Он бил его, теряя лепестки и целые бутоны, до тех пор, пока ящер наконец не взревел, как подстреленный бизон, и не проглотил остатки букета, громко клацнув зубами.
Над площадью повисла тишина. Дракон смотрел куда-то сквозь меня, полуприкрыв глаза нижней пленочкой век.
Переварив букет, дракон отрыгнул и со вполне осмысленным гастрономическим интересом оглядел меня с ног до головы. Сообразив, что только что упустила замечательную возможность унести ноги, я окончательно скисла.
Взгляд упал на развалины чайханы. Среди обрушившихся балок и стен виднелось несколько человеческих тел, похожих на старые сломанные куклы, сожженные жестокими детьми в камине.
Я сглотнула вязкую горькую слюну и перевела взгляд на дракона. Казалось, он ухмыляется…
Хватит.
Довольно лгать себе, Лис. Не все драконы похожи на Джалу — не все они благородны и милосердны… Да хотя бы вспомни, кем был тот же Джалу в бытность свою Хасса-ба… Что он творил тогда, сколько безвинных жертв на его совести… Ты видела это своими глазами! Так с чего ты решила, что драконы достойны большего доверия и любви, чем люди?
Этот дракон убьет сначала тебя, а потом всех, кто не сможет себя защитить. Он пройдет по Тальзару огненным смерчем, оставляя после себя развалины и трупы… По этому городу, где даже мозаичные мостовые стали родными и уютными, как домашние тапочки, а каждое встреченное лицо светилось узнаванием и улыбкой…
Чувствуя, как леденеют внутренности, а голова, наоборот, наливается свинцовой тяжестью, я посмотрела на дракона.
Он раздувал легкие, явно намереваясь перед употреблением хорошенько меня прожарить.
— Не позволю… — кажется, этот надтреснутый, страшный голос принадлежал мне.
Сложно сказать, что именно я не собиралась позволять, но в данную секунду это не волновало уже ни меня, ни тем более дракона.
Я выбросила руку вперед, как если бы сжимала в ней шпагу. Маги не нуждаются в ином оружии, кроме их собственного тела и мастерства. И все же самым главным козырем всегда оставалось знание.
Секрет уязвимости крылатых было первым, о чем нам поведали на парах по физиологии драконов.
Аббауртские ящеры тяжело переносили холод. Зачарованный же лед в руках опытного мага был, пожалуй, единственным, что могло убить носителя огненной крови.
Я не была опытным противником, и дракон это знал. Он оскалил клыки, словно хохоча над жалкими потугами мага-недоучки… но ледяная волна уже срывалась с кончиков моих пальцев.
Голову ящера окутало морозное облако. Он закашлялся, выпуская черные струи дыма, и, даже не делая попыток вырваться, попер на меня, как огромный крылатый танк.
Саламандр-р-ра, он же меня попросту раздавит!
Упрямо сцепив зубы, я не двинулась с места. Стало трудно дышать — легкие слиплись от холода. Во рту скопилась ледяная слюна, и хотелось сглотнуть, но горло онемело.
Маг не должен позволять сливаться своему телу с творимым волшебством… Иначе оно поглотит его. Видишь опасность — отступи, дождись соратников. Маг-одиночка — не воин, но смертник.
Ах, магистр Крам, я, как молитву, помню эти ваши слова, но куда прикажете отступать? И откуда ждать помощи?
Дракон замер. Он явно не ожидал столь яростной атаки. Облако над его головой сгустилось так сильно, что исчезли последние очертания морды, лишь длинные, покрытые изморозью усы торчали, как две антенны.
Ящер обеспокоенно замотал головой, стараясь сбросить ледяные путы.
От напряжения у меня носом пошла кровь — густо залила губы и подбородок, мгновенно застыла, стягивая лицо ледяной коркой. Тело, словно обколотое морфином, не слушалось.
Так холодно… Зубы уже, наверное, стесались. Судя по едва тепловатой жидкости, быстро замерзшей во рту, сильно прокушен язык… Оледеневшие глазные яблоки больше не слезятся. Последний натужный вздох и сиплый выдох… Все, легкие вмерзли в ребра.
Так вот что значит — быть поглощенным собственной магией…
Последнюю трезвую мысль я сопроводила попыткой придать лицу более-менее пристойное выражение — на тот случай, если мою героическую ледяную статую потомки решат водрузить где-нибудь в центре города на почетном постаменте.
Холодно… очень. Но боль ушла, и тело, вопреки стенаниям разума и инстинктов, принимает это с благодарностью.
А дыхание у смерти совсем не смрадное: пахнет мятой, озоновой свежестью и чем-то еще, таким знакомым…
Блаженная темнота. Забытье.

* * *

— Лис! Лис, очнись! — кто-то грубо тряс меня за плечи.
Я застонала, пожелав незваному доброжелателю, кем бы он ни был, катиться к чертям собачьим — мысленно, потому что губы не слушались. Как и все тело.
— Лис, раздери тебя горгулья! — После весьма ощутимого шлепка по щеке я наконец соизволила открыть глаза.
Надо мной склонилось бледное лицо Дея — такое знакомое и в то же время очень непривычное без очков. Я слабо улыбнулась, разглядев несколько веснушек на кончике длинного носа.
Дей искривил губы и вдруг прижал меня к себе с такой силой, что я клацнула зубами о пуговицы его файтона.
— Лис, глупая лисица, я думал… думал, что…
Его прерывистое дыхание щекотало затылок, я слабо заворочалась в попытке избавиться от удушливых объятий. Но он лишь крепче прижимал к себе.
— Дей, задушишь же…
Он спохватился, разжал руки. Светлые глаза взволнованно шарили по моему лицу.
Я с каким-то вялым облегчением подумала, что, кажется, действительно все еще жива. И наверняка ужасно выгляжу, с синими от недавнего холода губами и залитым кровью подбородком. Мысли текли медленно, как кисель. Очень хотелось спать.
Теперь грудь Дея с рядом блестящих круглых пуговиц казалась гораздо привлекательней — захотелось склониться к ней, почувствовать себя квелой кисейной барышней под защитой благородного джентльмена. Хотя, конечно, вряд ли джентльмен будет счастлив, если в такой романтичный момент барышня захрапит, как пьяный сапожник.
Взгляд упрямо цеплялся за пуговицы… Что-то с ними было не так. Надо сказать, во всем облике Дея было что-то незнакомое, странное, но пуговицы волновали меня особенно сильно. Они были медными. Отличительная черта студенческой формы — серебряные пуговицы, медные же… имели право нашивать на свои файтоны только инквизиторы.
— Как давно? — тихо спросила я, исподлобья посмотрев на Дея.
Парень отвел глаза, пожевал губами.
— Месяц, — ответил он глухо.
Я нахмурилась. Вот значит как. Месяц назад по академии поползли слухи о якобы бесчестном происхождении Деймуса Гракха, и вряд ли его немедленное вступление в ряды Инквизиции — простое совпадение… Маги-инквизиторы — своего рода элита, независимая от чистоты крови и знатности рода, априори свободная от законов и предрассудков общества… Вот почему все так рвутся туда. Но стать инквизитором в его возрасте, не закончив академию…
Я недоверчиво уставилась на Дея. Да будь он хоть семи пядей во лбу и сыном самого императора — студентам, не сдавшим государственный экзамен, в храм Инквизиции вход заказан!
Деймус вздохнул и стал ощупывать мои руки. Я не вырывалась, было даже приятно, когда длинные пальцы принялись мять и растирать заиндевевшие ладони.
— Не пугайся, Лис, — тихо произнес он, не поднимая глаз. — Перед тобой пока не инквизитор, а всего лишь младший илифер… И ты ведь знаешь, как я мечтал об этом.
Я стиснула зубы. Разумеется, я знала об этой его мечте и всегда надеялась, что она таковой и останется. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы Дей вступил в ряды тех, кто когда-то убил Джалу… Впрочем, в глубине души я всегда знала, что рано или поздно это произойдет, с его-то талантом к магии. К тому же теперь, после «дружеской» встречи с драконом я уже не была уверена, что инквизиторы заняты таким уж неблагим делом…
Дракон! Мысль была яркой и страшной. Сразу же, совсем близко, почудились надсадный рык и неприятный скрежет когтей по камням мостовой…
Вздрогнув всем телом, я в отчаянии завертела головой, ожидая встретиться с горящими глазами и жадной алой пастью…
Но все, что я увидела, — лишь обгоревшие развалины домов, покрытые серым, как грязный снег, пеплом и высокие худые фигуры в длинных черных плащах и широкополых шляпах. Я насчитала с добрый десяток инквизиторов. Они сновали между домами, выискивая, видимо, оставшихся в живых.
Теплая ладонь легла мне на затылок.
— Все хорошо, лисенок, никто тебя больше не обидит… — Тихий ласковый голос вывел меня из оцепенения.
Я сцепила зубы так, что хрустнули скулы. Вряд ли Дей понял, почему я посмотрела на него с такой горечью, но руку тут же убрал. Это его глупое «лисенок» резануло по сердцу кривым ножом, всколыхнув болезненные и ненужные сейчас воспоминания…
Парень неловко откашлялся.
— Ты не должна была так рисковать, — с привычными сварливыми нотками в голосе сказал он. — Если бы стражи-инквизиторы не подоспели вовремя, от тебя не осталось бы и мокрого места. Точнее, госпожа Лис Крам, ты бы стала чем-то вроде неудачной стряпни — знаешь, когда мороженую курицу пережаривают…
Не удержавшись, я фыркнула. Слава Богу-Дракону, это был все тот же язвительный Дей, и цвет пуговиц нисколько его не изменил.
В ответ мне захотелось сказать что-нибудь патетичное, вроде: «На моем месте так поступил бы каждый!» — но под насмешливым взглядом светлых глаз я стушевалась и ограничилась невразумительным бормотанием.
Дей помог мне встать. Я только сейчас сообразила, что все это время валялась среди почерневших от огня досок, а новоиспеченный инквизитор, стоя на коленях, бережно поддерживал мою тушку.
— А куда делся дракон? — спросила я и, не дождавшись ответа, оглушительно чихнула. Ну вот, заработала простуду…
Лицо Дея как-то странно дернулось, глаза потемнели.
— Упустили, — коротко сказал он.
Отчего-то я почувствовала облегчение. Да, этот дракон наверняка убил множество народа и собирался отобедать моей скромной персоной… но он был таким красивым. Смущенная собственными мыслями, я шмыгнула носом, чувствуя себя сумасшедшим профессором зоологии, рассуждающим об идеальном окрасе тигриной шкуры, будучи наполовину заглоченным хищной пастью.
— Все не могу понять, как его сюда занесло, — сказала я. — Сбежал из замка? Или залетный с Ользара?
Некоторое время Деймус молча меня разглядывал.
— Это не случайность. — Его голос был Сухим, как кашель больного. — Они напали два часа назад. Начали с дальних жилых кварталов, подальше от академии и Храма. Мы перебили почти всех, но половина города до сих пор пылает… Уже завтра пресса будет вопить о том, что Инквизиция не справляется со своими обязанностями…
— Постой! — Я схватила друга за руку, чувствуя, как леденеет и обрывается сердце. — «Они»? Кто «они», Дей?!
Я уже знала ответ, и все же в сознании тонкой жилкой билась надежда, что я ошибаюсь, что все происходящее — какая-то чудовищная ошибка или чей-то несмешной розыгрыш. Дей смотрел на меня усталыми, красными от пыли и недосыпа глазами. Он накрыл мою руку ладонью и сжал так, что я скривилась от боли.
— Война, — сказал он тихо. — Это война, Лис.

ГЛАВА 4
ПЛЕННИКИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Легкий ветерок поигрывал батистовыми занавесками, впуская приглушенный шум улицы и далекий звон церковного колокола, отбивающего час пополудни.
В воздухе разливался аромат цветущей сливы, и целая банда солнечных зайчиков, нахально оккупировав комнату, отплясывала безумную чечетку по стенам, потолку и снежному кому сброшенного одеяла.
Постельное белье пахло травами и какой-то неопознаваемой лекарственной гадостью, матрас казался слишком жестким, подушка — неудобной, а булочки с маслом, поданные еще на завтрак, были явно пересушены.
Несмотря на вполне сносное самочувствие, я вот уже третий день, с легкой руки Дея, умевшего, когда ему нужно, проявлять истинно ослиное упрямство, была заперта в больничной палате. Я жутко маялась от безделья, чувствовала себя «узником замка Иф» и время от времени порывалась сбежать через окно — останавливало не столько то, что это был четвертый этаж, сколько вполне серьезное обещание главной медсестры леди Файи привязать меня к кровати магическими ремнями. Она же строго-настрого запретила проносить в комнату опасных животных, на что я устроила форменную истерику с требованием передавать Хуубу часть моего завтрака и слезливые записки, кои зверек вряд ли мог прочитать, зато с удовольствием зачитывал ему временный хозяин Тойя.
Унылые дни затворничества скрашивали редкие, зачастую нелегальные визиты друзей, так что к концу третьего дня мое подкроватное царство превратилось в настоящий склад конфетных коробок, фантиков и утренней прессы. Пришлось применить все свои дипломатические способности, чтобы уговорить уборщицу не поднимать веник на мои «сокровища».
Сегодня в академии проходил государственный срез по учению Создателя, поэтому никаких визитов я не ждала и все утро посвятила перечитыванию вчерашних выпусков «Тальзарских сплетен», «Сноба» и еще нескольких образчиков дешевой желтой прессы.
Газеты пестрели крикливыми заголовками о нападении кровожадных тварей на столицу и, как предрекал Дей, о неспособности Инквизиции и Сената магов защитить простых граждан. «Снова война», «тысячи жертв», «не убоимся проклятых» — эти фразы, полные отчаяния, страха и ненависти, встречались едва ли не в каждой статье.
Ножом по сердцу резануло известие о том, что указ «Драконий молот», изданный три с половиной года назад во время бойни драконов в родовых замках и полностью оправдавший действия Инквизиции, продлен и дополнен.
Я скомкала очередную газетенку из дешевой бумаги, на главной странице которой жирными пятнами чернел заголовок: «Смерть крылатым!» — и взялась за прохладный глянец «Сноба». Статью, освещавшую публичное обращение сенатора Клауса Амвэла к народу, я перечитывала не первый раз. На черно-белой гравюре, расположившейся над столбцами печатного текста, полный мужчина в роскошной бархатной мантии, подбитой белоснежным горностаевым мехом, что-то грозно вещал с трибуны, тыча толстым пальцем в невидимого противника.
«Граждане Тальзара! Вчера наша столица, оплот добродетели и культуры, подверглась подлому нападению со стороны крылатых выродков, именуемых драконами! — Мне казалось, что я вижу, как двигаются толстые губы сенатора, а маленькие пуговичные глазки из-под густых белых бровей сверкают искренним негодованием. — Мы, император и Сенат магов, скорбим вместе с вами о погибших сыновьях и дочерях, разрушенных домах и попранной чести! Мы слышим ваши крики и разделяем ваш гнев! Увы, слишком долго Мы пытались быть терпеливыми и гуманными, отвечая, как завещал Создатель, молитвой на укус, но даже Вседержатель говорит нам: „Кто в хаос тащит иных, тот сам будет низвергнут!“ Они хотят войны, они жаждут ее, ну что же: не зря вашими силами была вскормлена правая рука и опора государства — Инквизиция! От ее лица заявляю: ни единой капли крови не прольет больше народ Тальзара, никто не потеряет крова над головой! Соседние, дружественные нам государства не первый день стонут под гнетом взбесившихся крылатых, и разве все мы — не дети Создателя, чтобы отказывать им в помощи?»
Я со вздохом бросила газету на пол и откинулась на подушку.
Как ни крути, но сенатор Амвэл прав — война с драконами неизбежна. Вернее сказать, она уже началась: видимо, крылатые, понимая всю невыгодность нападения на столицу со стороны отлично укрепленного порта, прокладывали себе путь через сушу, попутно затягивая в огненный вихрь все мелкие прилежащие страны. По крайней мере, азы боевой стратегии и тактики драконов, редкого предмета даже на факультете драконологии, объяснили бы происходящее именно так.
В задумчивости я положила на язык конфету и некоторое время катала ее во рту, не замечая вкуса.
Остается открытым другой вопрос: зачем эта война крылатым? Вряд ли хоть кто-нибудь из простых граждан, снедаемых жаждой мщения, задумается над причинами нападения, для них все кристально ясно: драконы — кровожадные монстры и заслуживают смерти. Признаться, даже я, после встречи с огненным «китайским» (как я мысленно его окрестила) драконом, пришла к выводу, что чрезмерно идеализировала хвостатых жителей Мабдата, но все еще была уверена, что драконы — ничуть не менее разумны и цивилизованны, чем люди… Кто угодно выйдет из себя, если его хорошенько приложить вожжой под хвост. Неясным оставалось лишь происхождение этой самой «вожжи». Может быть, драконы решили освободить немногочисленных собратьев, наверняка томящихся в застенках Инквизиции… или попросту мстили за бойню трехгодичной давности? Ответ знали лишь сами драконы и, пожалуй, сенатор Амвэл. Уж этот-то старый интриган наверняка был в курсе истинных причин… Раздери меня саламандра, я бы отдала левое ухо за возможность покопаться у него в голове!
В газетах об этом не упоминалось, но до меня доходили слухи, что в нападении на столицу участвовали не только огненные, но и ледяные драконы. Вот что было поистине удивительно и страшно. Если верить историческим хроникам, драконы Ользара и Аббаурта, в силу противоположности природы, испокон веков враждовали, то и дело доводя конфликт до кровопролитных войн — целые армии сталкивались в небе над средиземным океаном, обильно потчуя его кровью и плотью погибших. Говорят, именно поэтому, а вовсе не из-за цвета водорослей, он стал называться Алым.
И теперь… каким-то образом они смогли договориться и объединить свои силы против самого заклятого врага — человека.
Конечно, я слабо представляла себе, что это такое — война с крылатыми, но мне казалось, что никогда еще мир, который я уже привыкла считать своим, не стоял так близко к краю пропасти…
Обнаружив, что умяла без малого две коробки шоколадных конфет, не насладившись толком ни вкусом, ни запахом, я принялась в раздражении швырять катышки из конфетных фантиков в мусорную корзину у входа. Стрелком, надо сказать, я была неважным.
За этим занятием меня и застал Дей.
— Метко, — сказал он, невозмутимо выуживая цветной комочек из слегка растрепавшейся косы, перекинутой через плечо.
Сделав вид, что не вижу и не слышу незваного гостя, я постаралась придать лицу выразительность каменного барельефа. Меня неожиданно страшно заинтересовали собственные ногти, а еще белое перышко, занесенное ветром из окна и скользящее по воздуху с неторопливой грацией.
Я все еще сердилась на Дея, обрекшего меня на тоскливое заточение в четырех стенах, хотя в глубине души понимала, что это был, пожалуй, единственный способ, каким этот непостижимый парень умел выказывать заботу.
— Как самочувствие? — Дей придвинул единственный стул для посетителей ближе к кровати, сел, закинув ногу на ногу и скрестив на груди бледные кисти.
— Твоими стараниями! — не поворачивая головы, огрызнулась я.
Дей оглядел горы конфетных коробок и фантиков, возвышающиеся передо мной аккуратными пирамидальными кучками, укоризненно покачал головой.
— Слышал, еще вчера ты кашляла мороженой кровью и, чувствую, вскоре сляжешь с отравлением. Кто принес сладкое? Впрочем, можешь не отвечать, я, кажется, догадываюсь.
— Жаль, занудство в нашем государстве не награждается. Ты бы не разогнулся под тяжестью медалей, — съязвила я.
Деймус не повел и бровью, напротив, оживился и принялся рыться в карманах.
— Кстати о наградах. Вот, держи, — он протянул мне свиток, украшенный красной шелковой ленточкой и запечатанный золотым сургучом.
— Что это? — как можно более равнодушно спросила я.
— Благодарственная грамота. Подписана самим Великим инквизитором. Ты как-никак в одиночку сражалась с драконом.
— Сражалась — это громко сказано, — проворчала я, вспомнив злополучный букет, но свиток из рук Дея приняла и, рассмотрев его со всех сторон, расплылась в польщенной улыбке. В конце концов, не всякий студент может похвастаться грамотой за подписью Верховного. — А почему вручаешь ты? Мне казалось, такие события происходят как-то более торжественно… — Не договорив, я смущенно умолкла.
Было немного стыдно признавать, что во мне говорит банальное тщеславие. Впрочем, многие из наших отличников-чистоплюев, не задумываясь, продали бы душу Ваал Галу за возможность на глазах у всех получить такую грамоту из рук магистра Крама или, чем черт не шутит, самого Великого инквизитора…
Деймус моих терзаний, похоже, не заметил. Краем сознания я отметила, что он сильно осунулся и даже как-то подурнел с нашей последней встречи. Лицо заметно похудело — щеки ввалились, под глазами залегли тени. Не сверкали идеальной опрятностью файтон, обувь и прическа. Только руки, красивые и белые, как гипсовый слепок, радовали глаз, хотя и были чуть беспокойней, чем обычно.
— Нам нужно поговорить, Лис.
— Правда? — восхитилась я. — Отличная мысль! А то что это мы, сидим, молчим…
Дей не улыбнулся. Он смотрел на меня с убийственной серьезностью — ну точь-в-точь чиновник, берущий взятку.
С трудом поборов желание еще немного поерничать, я скрестила ноги в позе лотоса и изобразила на лице крайнюю степень внимания. Получилось, по-моему, не очень убедительно, но Дей остался доволен.
Он начал без лишних предисловий:
— Завтра утром ты отбываешь в Янтарное поместье, это пригород Ойра-Айра. Там очень живописная природа, чистые водоемы, приятные соседи. Насколько мне известно, из-за слабого здоровья ты почти все детство провела за городом… Так что несколько месяцев на свежем воздухе не будут к тебе в тягость, а только пойдут на пользу.
Мое оцепенение он, похоже, принял за молчаливое согласие, поэтому продолжал с невозмутимым видом:
— Твои вещи уже собирают. Для Хууба я заказал удобную клетку из отличной толунской стали. Он, разумеется, поедет с тобой — никто другой не справится с этим жутким монстром.
Дей слегка улыбнулся, предлагая поддержать его шутку, но я лишь открывала и закрывала рот в беспомощном негодовании.
— Деймус, да кем ты себя вообразил?! — Я наконец справилась с минутным онемением. — Моей доброй тетушкой?
Никуда я не поеду! И вообще, единственный, кто имеет право принимать за меня решения, — официальный ментор, и это определенно не ты!
— Амадэус Крам полностью одобрил мое предложение, — ровным голосом сказал Дей. — Пойми, Лис, мы беспокоимся за тебя. Амадэус порадеет о временном освобождении от государственных срезов, а обучаться ты сможешь и заочно, я лично буду телепатировать тебе задания.
— Не понимаю… — Я с силой потерла виски, пытаясь собрать воедино мысли, разбредшиеся по голове, как оставленное без присмотра овечье стадо. — Это ведь бред, Дей! Да, меня хорошо потрепало, но сейчас я вполне здорова и в ближайшую сотню лет не собираюсь склеивать крылья. Ты лукавишь, верно? Это из-за войны? Что, родители всяких белоручек-вельмож решили забрать своих чад из академии и увезти к василискам на кулички? Их право, но при чем здесь я? Если драконы снова нападут на город, я буду сражаться, а не побегу, как трусливая крыса с корабля!
— Верно, ты ничего не понимаешь. — В голосе Дея зазвенела сталь. — Думаешь, мы здесь в шахматы играем? Война — не игра для всяких сопливых недомагов, вроде тебя! — Подавшись вперед, он грубо схватил меня за плечи и хорошенько тряхнул. — Совсем скоро здесь начнется такой ужас, по сравнению с которым огненная бездна для грешников — детская страшилка!
Он тряс меня с такой силой, что голова, как у сломанной куклы, болталась из стороны в сторону. Дей не кричал и даже не повышал голоса, но отчего-то у меня заложило уши.
— Один раз ты уже проявила героизм, хотя я бы назвал это обычной глупостью, — и хватит на твой век! В следующий раз… — Дей вдруг замолчал. Отпустил меня, яростно потер лицо. — В следующий раз меня не будет рядом. И никто не сможет помочь тебе, даже магистр Крам. Он тоже не всесилен, Лис… Уезжай. Прошу тебя. — Он посмотрел на меня сухими блестящими глазами, и жесткая складка у губ стала резче. — В любом случае, хочешь ты того или нет, к завтрашнему вечеру тебя здесь не будет.
В воздухе повисла тишина. Она была густой, как повидло, и казалась почти осязаемой.
Я разглядывала Дея и думала о том, что, оказывается, совсем не знаю этого человека. И не уверена, что хочу знать.
— Хотя бы с друзьями я могу попрощаться?
Деймус недовольно скривился.
— Да, конечно. Завтра до полудня у тебя будет на это время.
— Полагаю, ты не расскажешь, что происходит на самом деле?
Дей неопределенно мотнул головой. Его лицо снова стало походить на безразличную восковую маску.
— Даже если бы хотел, Лис. Не могу.
Я легла на кровать, повернувшись к нему спиной и зарывшись лицом в подушку.
Он встал, некоторое время в безмолвии постоял надо мной — я вздрогнула всем телом, когда почувствовала прикосновение прохладной ладони к своему плечу.
Когда с тихим скрипом затворилась дверь, я позволила себе расслабиться и завыть в голос от злости и горечи. Мне казалось, теперь я знаю чувства Цезаря в момент, когда кинжал Брута вонзился в его спину. Мысль, что меня предали самые близкие на этом свете люди, жгла нутро и словно бы отравляла воздух… Сдавленные рыдания как-то незаметно сменились усталой, наполненной тревожными картинами дремой, а после — глубоким сном, слава Богу-Дракону, без сновидений…

* * *

Возвращение блудной хозяйки Хууб принял с истинно самурайской выдержкой. Он долго обнюхивал мою руку, затем профырчал что-то одобрительное и провел мокрым розовым языком вдоль ладони. На этом с церемониями было покончено, и я получила негласное разрешение сколько душе угодно чесать подставленное мягкое брюшко и ласково трепать за уши, которые могли успешно заменить паруса на небольшой игрушечной лодке.
Обласкав зверька с головы до кончиков когтистых лапок, я посадила его в хваленую клетку из толунской стали (она действительно была очень красивой и удобной, со всевозможными жердочками и беговыми колесиками, вызвавшими у Хууба неожиданно живой интерес) и принялась ревизовать уложенные в тюки и коробки вещи.
Нанятым Деем подручным нужно было отдать должное, все было сложено идеально: одежда тщательно отглажена, немногочисленные украшения и всякая канцелярская мелочь заперты в шкатулки, а каждая книга обернута плотной желтоватой бумагой.
Оглядев свой нехитрый скарб, я встала у окна, с тоской глядя на пустующий двор. Утро выдалось пасмурным — большой глаз Бога-Дракона был словно бы прищурен, а малый так и вовсе скрылся за густыми серыми тучами.
Деймус, добросовестно поддерживая реноме тирана и деспота, строго-настрого запретил мне покидать комнату, опасаясь, видимо, что я если и не решусь на побег, то непременно организую саботажную акцию с листовками и бесплатным шоколадом.
Он разбудил меня на рассвете, провел в комнату, будто я была тяжело больна и не могла передвигаться без его помощи. Как и накануне, Дей старательно темнил и отказывался отвечать на вопросы. Амадэус, на которого я возлагала большие надежды, и вовсе не появился. Давя тяжелые вздохи, я за глаза клеймила их «предателями», «мерзкими заговорщиками», но втайне надеялась, что мой нерадивый ментор хотя бы перед отъездом придет попрощаться…
Пробил колокол, ознаменовав короткий перерыв между утренними занятиями. Не отходя от окна, я косилась на дверь, ожидая прихода друзей. Я уже предвкушала рыдания Ниссы, портовую ругань Шенрияра и спокойную грусть Тойи и собиралась принять все это со страдальческим лицом жертвы политических репрессий, сосланной на рудники в Сибирь…
Друзья почему-то не спешили заливать мой порог горючими слезами. В легкой тревоге я принялась мерить шагами комнату. В коридоре за стеной (жилой корпус близко соседствовал с учебным) было непривычно тихо, хотя толпы студентов, радостно вываливающиеся из аудиторий, должны были наделать немало шума.
Метнувшись к окну, я обнаружила, что площадь перед академией по-прежнему пуста. Беспокойство нарастало как снежный ком, и, не выдержав, я вышла из комнаты, прихватив зачем-то тяжеленный фолиант — судя по размеру, «Инквизиторское право».
По коридору гулял прохладный ветерок, где-то хлопали неплотно закрытые ставни.
Я не сделала и пары шагов, когда странное чувство заставило остановиться. Тяжело и часто забилось сердце. Дыхание, ставшее вдруг раскаленным, как угли, обожгло губы. Выпустив из рук книгу, я прижала ладони к вискам — в голове нарастал шум, похожий то на глухие удары колокола, то на отдаленные раскаты грома.
Но вовсе не это заставило меня со стоном опуститься на пол. Волна ужаса, липкого и отчего-то пахнущего хлоркой и гнилью, оплела конечности плотным коконом, жгутами захлестнула грудь, словно живая, высасывая силы и мысли. Мне показалось, что воздух вокруг меня превратился в слизь, забивающую глотку, и я действительно стала задыхаться. Хотелось позвать на помощь, но все, что я могла, — лишь беспомощно открывать рот, чувствуя себя бессловесной медузой, выброшенной на морской берег.
Потом перед глазами будто вспыхнули люминесцентные лампы, острая боль пронзила виски, и на несколько страшных секунд наступила темнота…
Очнулась я на полу — сжавшаяся в испуганный комок. Внутренние часы утверждали, что беспамятство длилось не больше минуты, приходилось им верить.
Я попыталась встать, и, несмотря на пляшущие перед глазами черные круги, похожие на безумный хоровод из миниатюрных хуубов, мне это удалось. Во рту было солоно и горько, подбородок и шею заливала теплая влага. Я отерла лицо и некоторое время смотрела на испачканную кровью ладонь. Однако неплохо меня приложило…
Такую реакцию организм мог выдать либо на неумелое внутреннее распределение магических сил, вроде моего корявого волшебства, когда я едва не превратила себя в ледяную статую… либо на сильнейшее ментальное воздействие извне. Первого я определенно не могу припомнить, а последнее было так и вовсе немыслимым в стенах Государственной академии магии.
Постанывая от тупой, непроходящей боли в затылке, я побрела по коридору, придерживаясь рукой за стену. На белом облицовочном камне остались красные дорожки от испачканных кровью пальцев — ну прямо кадр из какого-нибудь второсортного ужастика…
Мысли путались, мешались, как кусочки пазла в коробке, никак не желая складываться в логичную картинку.
Толкнув тяжелую дверь, разделяющую жилой и учебный корпусы, я вышла в просторный коридор.
Картина, открывшаяся взору, заставила в ужасе онеметь. А пару секунд спустя — захлебнуться отчаянным воплем…

* * *

Самые нетерпеливые студенты, заслышав колокол, успели покинуть аудитории в радостном предвкушении перерыва… и, судя по всему, были первыми, кто принял на себя удар.
Теперь, скрюченные в позе эмбриона, изломанные болью, они лежали в коридоре: кто-то — в гордом одиночестве, кто-то — мертвой хваткой вцепившись в файтон товарища. Лица, руки, полы файтонов и белая напольная плитка — все было залито кровью. У некоторых бедняг она текла даже из ушей и рта.
Справившись с первым приступом паники, я бросилась к ближайшей жертве, чье лицо мне было смутно знакомо. Кажется, эта хрупкая светловолосая девушка училась на факультете боевой магии. Трясущимися руками я схватила тонкое запястье, нащупала синюю жилку… Прошло несколько томительных мгновений, прежде чем под влажными от страха пальцами слабо, едва уловимо забился пульс.
С трудом сдерживая слезы облегчения, я быстро проверила остальных. Все до единого были живы, но без сознания.
Я заглянула в первую попавшуюся аудиторию и еще долго пыталась прийти в себя после увиденного — бесконечные ряды парт и распластавшиеся на них студенты с окровавленными лицами… Странно, ни в одной из аудиторий не было преподавателей.
Что же, рагхар побери, здесь все-таки произошло? И куда подевались магистры? Сомневаюсь, что они добровольно могли оставить студентов в столь плачевном состоянии…
В растерянности я походила по коридору, то и дело спотыкаясь о чьи-то ноги и неловко наступая на безвольные руки. Увы, я ничем не могла помочь пострадавшим — магия созидания, слишком сложная для изучения, никогда не считалась коньком драконологов.
Нужно было найти кого-то из магистров. Но куда идти? Где их искать? Да и живы ли они?..
От всех этих мыслей у меня подкашивались ноги, а в животе словно разрастался горячий свинцовый ком.
Нужно идти в Главный зал! 
Мысль была очень четкой и, казалось, принадлежала кому-то другому.
Сил на сомнения не осталось, поэтому я позволила ногам, живущим теперь своей отдельной жизнью, нести меня, куда они пожелают…
Зал церемоний, посвящений и государственных срезов, попросту Главный, встретил меня гостеприимно распахнутыми дверями. Гигантские каменные горгульи у входа оскалили пасти, но я прошла мимо, не обратив на них внимания. Лозы хищного виноградника, притворяющегося латунным декором на дверных створках, попытались вцепиться в край файтона — я ловко увернулась и обездвижила их простой формулой.
Стоило шагнуть на широкие мраморные плиты зала, как безумный вихрь, в котором смутно проглядывались светлые кудряшки и зареванное девичье лицо, едва не сбил меня с ног.
— Лис, живая, слава Создателю! — Я сдавленно хрюкнула, когда пухлые ручки Ниссы сжали меня в истинно богатырских объятиях.
Подбородок, виски и шею девушки покрывали густые бурые разводы. Глаза, опухшие от слез, превратились в две блестящие щелки; с кончика носа сползла и шлепнулась на дрожащие губы мутная капля. Похоже, Нисса начала реветь сразу, как только пришла в себя, и с того момента не просыхала.
Ласково, как щенка, погладив подругу по голове, я осторожно избавилась от цепких рук и огляделась.
В центре зала, вокруг огромного круглого стола, всякий раз напоминавшего мне о старом добром короле Артуре, собрались студенты. Некоторых из них я знала лично, имена остальных лишь смутно припоминала.
Их было примерно двадцать, я не стала дотошно пересчитывать. Все как один в измятых файтонах, с растрепанными головами и весьма красноречивыми признаками недавно пережитого ментального удара. Почти никто не разговаривал. Парни и девушки, бледные до синевы, бросали друг на друга смятенные, полные страха взгляды, изредка обмениваясь вялыми фразами. Мое появление особого интереса ни у кого не вызвало.
Тойи и Дея среди собравшихся не было. Я увидела Шенрияра — перехватив мой взгляд, он что-то шепнул топтавшейся рядом девчонке, явно первогодке, и быстро зашагал ко мне.
— Ваал Гал, Лис! Уже не чаял увидеть тебя живой! — сказал он, бесцеремонно отпихивая Ниссу и сжимая меня до хруста в ребрах.
— Поэтому решил добить?.. — прохрипела я, и парень тут же разжал руки.
В отличие от Ниссы, он был не столько испуган, сколько возбужден. Глаза лихорадочно блестели, на смуглых скулах играл румянец. Единственными следами насилия на его лице были две тонкие бурые струйки, подсохшие у носа, и гигантский фингал, не сходящий, кажется, никогда и явно нанесенный вполне материальным человеческим кулаком.
— Лис, ты понимаешь, что происходит?
Вот за что люблю Шенрияра, так это за умение сразу переходить к делу.
— Если бы, — проворчала я, потирая саднящие бока. — Творится василиск знает что! Я была в своей комнате, ждала вас, чтобы попрощаться…
— Попрощаться? — Нисса захлопала покрасневшими глазами.
— А Дей вам не сказал? — в свою очередь удивилась я. — Вот же гад чешуйчатый! Ладно, об этом позже… Когда никто не объявился, забеспокоилась и отправилась в учебный корпус. А там… Саламандр-ра, даже вспоминать не хочется! Да вы, наверное, сами видели…
— Постой, — нахмурился Шен. — А тебя разве не зацепило?
— Ты что, ослеп? — встряла Нисса. Голос у нее дрожал и срывался. — Лис же вся в крови!
Я мрачно хмыкнула, сковырнув подсохшую корочку с зудящего подбородка.
— Да, шарахнуло знатно. Не понимаю, как такое могло произойти в стенах академии, с ее-то ментальными щитами, рассчитанными на доброе стадо безумных магов! Но сейчас меня волнует другое… Похоже, собравшиеся здесь — единственные, кто смог прийти в себя…
Глаза Ниссы опасно увлажнились. Не успела она открыть рот, как Шен, жестом фокусника выхватив из нагрудного кармана огромный носовой платок, принялся яростно тереть им лицо несчастной.
— Мы так и не нашли Тойю, — объяснил он. — Вот она и ревет как горный тролль, сеет тут панику…
Манипуляции с платком вскоре возымели действие: Нисса перестала плакать, лишь изредка всхлипывала, дрожа всем телом. Шенрияр терпеливо обнимал ее за плечи, сохраняя на лице выражение святого мученика. Надо же, никогда не видела его таким заботливым.
— Думаю, с ним все в порядке, — сказала я. — Скорее всего, лежит где-нибудь в беспамятстве вместе с остальными. И все-таки какой же силы должен быть удар, чтобы уложить почти всю академию! Не представляю, кто на такое способен…
— Драконы? — тихо спросил Шенрияр.
— Чушь! — фыркнула я. — У них нет способностей к магии, это тебе любой толковый драконолог подтвердит. Тем более речь ведь не об обычной магии. Здесь поработал сильный ментат… Кстати, ты видел хоть кого-нибудь из магистров?
Шенрияр отрицательно мотнул головой. Я вздохнула.
— Так я и думала. Куда же они запропастились? Если даже мы остались на ногах, магистры уж точно не должны были пострадать!
— Что толку гадать, — пожал плечами Шен. — А ты не пробовала связаться с господином Крамом?
Я покраснела, чувствуя себя крайне неловко. Было стыдно признаваться, что я до сих пор толком не освоила мысленную связь.
— Я пробовал. — К нам подошел невысокий изящный юноша с лицом иконописного херувима.
На нагрудном кармане его файтона красовалась яркая нашивка факультета боевой магии — меч в языках пламени. На вороте имелось несколько дополнительных пуговиц, означавших, что собеседник занимает на факультете руководящую должность: то ли старосты, то ли его заместителя.
— Я пробовал, — повторил он, обводя нас неожиданно хищными, совсем не сочетающимися с детским лицом, кошачьими глазами. — Бесполезно. Ректор Крам либо закрыт, либо пережитый удар временно атрофировал почти все наши способности. Учитывая, что никто из присутствующих не способен выдать ничего, кроме элементарных формул, я склоняюсь к последнему варианту. Лис Крам, если я правильно понимаю?
Я кивнула, настороженно рассматривая собеседника. Шенрияр, нахохлившись и выпятив грудь, как бойцовый Петух, таращился на новоприбывшего с явным неодобрением.
— Мое имя Лион Юба. Я — староста факультета боевой магии, — с легкой надменностью в голосе сказал юноша, подтверждая мои догадки. — Полагаю, вы находитесь в таком же неведении по поводу происходящего, как и все остальные?
— Правильно полагаете, — сказала я, с трудом сдерживая улыбку — очень уж забавная у него была манера речи.
Шенрияр моего веселья не разделял.
— Если ты староста, может, сделаешь что-нибудь? — спросил он неприятным голосом.
— Например, что? — сухо уточнил Лион.
Шен сжал было кулаки, но я схватила его за руку и покачала головой. Потасовка сейчас была совсем не к месту.
— Лион, а как вы и остальные ребята сюда попали? То есть… почему именно Главный зал?
— Не думал об этом. — Юноша нахмурился. — Я пришел сюда одним из первых, другие подтягивались постепенно. Просто в какой-то момент понял, что нужно идти именно в Главный зал. — Он прищурился, скользнул цепкими глазами по моему лицу. — Хотите сказать…
— Да. Кажется, кто-то нами управляет.
Мы помолчали. Шенрияр и Нисса смотрели на нас с широко раскрытыми ртами.
— Нет, не думаю, — наконец подал голос Лион. — Скорее, это похоже на кратковременное внушение. Но вы правы, леди, «кто-то» или «что-то» уже пробралось к нам в головы, и в следующий раз его вмешательство может быть далеко не таким безобидным…
Я бросила взгляд на столпившихся в центре зала студентов.
Первогодки — их было совсем мало — выглядели жалкими и потерянными, мыкаясь из стороны в сторону, как слепые котята. С каждой секундой на лицах все явственней проступал страх, окрашивая щеки то синюшной белизной, то нездоровым румянцем.
Студенты постарше кучковались отдельно, среди них уже начинали проскакивать первые искорки напряжения. Двое самых азартных пустили в ход кулаки — никто не спешил их разнимать. Прочие поглядывали в нашу сторону со все возрастающим интересом.
— И все же странно, что именно мы… — пробормотала я.
— Единственные, кто пришел в сознание? — отозвался Лион.
Я кивнула, не отрывая глаз от толпы, в центре которой со скоростью лесного пожара разгоралась потасовка. Долговязый рыжий детина ухватил противника, тощего очкастого парня, за грудки и хорошенько встряхнул. Тот не остался в долгу, пнув обидчика под коленную чашечку.
— Это как раз несложно объяснить. — Проследив за моим взглядом, Лион скривился так, будто увидел огромную кучу нечистот. — Например, эти двое… хм, как ни прискорбно звучит, старосты. Факультет алхимии и, кажется, магической поэзии. Очень способные, если верить результатам срезов. Те трое, что особняком и в накинутых капюшонах, — братья Ри, говорят, они так хороши, что метят в инквизиторы. А юная леди справа от них — первогодка, поступившая сразу на третий курс. Потрясающая склонность к созиданию…
— Хотите сказать, все собравшиеся — талантливые маги? — с некоторым сомнением уточнила я. Перед глазами совсем некстати всплыла картина: огромный букет, зависший напротив изумленной драконьей морды. Я замотала головой, отгоняя издевательское видение.
— Разумеется, нет, — с неприятным смешком сказал Лион. — Думаю, некоторым бездарностям просто повезло. — Кошачьи глаза красноречиво скользнули по Шенрияру и виснущей на нем Ниссе. — Слабая ментальная восприимчивость — своеобразный врожденный дефект. Как заячья губа, только полезнее. Потолок способностей у таких магов невысок, но, как видите, в некоторых случаях это может спасти им жизнь.
Я почувствовала, что начинаю закипать. Камень, брошенный холеной ручкой Лиона в огород друзей, не задел меня лишь благодаря менторству ректора. Да, если все студенты с факультета боевой магии похожи на эту маленькую напыщенную задницу, то не удивительно, что Дей на дух не переносит сокурсников…
Наш разговор непременно кончился бы рукоприкладством, потому что мое возмущенное сопение подействовало на Шенрияра, как на быка красные портки матадора, но тут неожиданно вмешалась Нисса.
— А вы не думали, что в городе тоже могло что-то случиться? — Ее тонкий голосок отрезвил нас лучше, чем ведро ледяной воды.
В молчании мы переглянулись. Шенрияр побледнел, Лион смешно наморщил нос.
— Кто-нибудь из вас смотрел в окна, когда шел сюда? — безнадежно спросила я, уже зная ответ.
Парни синхронно помотали головами. Обведя нас отчаянными глазами, Нисса спрятала лицо в ладони, собираясь, кажется, снова зареветь.
— Рагхар! Если даже мы, пусть неумелые, но маги, едва очухались, то что говорить о простых горожанах… — Шен запнулся и замолчал, сжав челюсти так, что было слышно, как скрипят зубы.
У меня вспотели ладони, пришлось незаметно отереть их о полы файтона. Не хотелось признавать, но Шенрияр был прав: от такого удара мозг любого человека, не связанного с магией, превратится в фарш…
— Не нужно паники. — Голос Лиона звучал отрывисто и сухо. — Похоже, вы все довольно слабо представляете, что такое ментальная атака. Даже для того, чтобы накрыть одну аудиторию в академии в среднем триста квадратов, нужна просто невероятная энергия — концентрация полусотни магистров, не меньше! Не рядовых магов, слышите? Магистров!
Все, что нам оставалось, — ошеломленно хлопать глазами. Как я ни силилась, разум не мог представить себе такую мощь.
— В любом случае, нужно отсюда выбираться, — сказала я со вздохом. — Нельзя оставлять наших без помощи, да и магистров нужно отыскать…
— С этим согласен, — кивнул Лион, теперь он выглядел собранным и оживленным. — Пойду соберу остальных.
— Вожаком себя возомнил? — окрысился Шенрияр, но ответить Лион не успел.
Гигантские литые двери в противоположном конце зала с грохотом распахнулись.
Строевым шагом вошли четверо инквизиторов в низко надвинутых широкополых шляпах, скрывающих лица. Встали по бокам от входа.
Вслед за ними медленной, вальяжной походкой прошествовал высокий худощавый человек в приталенном костюме из серого вельвета и узких, по последней моде, штанах. Каждый свой шаг он сопровождал звонким постукиванием трости по мраморным плитам.
Он был в годах, но лицо все еще хранило отпечаток былой красоты — бледной и надменной, как погребальные лилии; такая красота обычно свойственна аристократам и ученым. Глубокая седина нисколько его не портила, придавая облику особый шарм.
— Верховный… — по залу прокатился изумленный вздох.
Я схватилась руками за подбородок в безуспешной попытке справиться с собственной изумленно отвалившейся челюстью.
Великий инквизитор? Тот, кого я видела лишь на газетных гравюрах, третий человек в государстве после императора и сенатора Амвэла… Кого за глаза называют гулем, куклой в руках Сената, но боятся пуще самого Ваал Гала…
Что, раздери меня саламандра, ему понадобилось в академии?!
Похоже, этим вопросом задавалась не только я. Даже Лион утратил всю свою невозмутимость и, никого не стесняясь, нервно грыз ноготь большого пальца, грозя вскоре добраться до фаланги.
Один из сопровождавших поднял склоненное лицо. Под полой шляпы я разглядела острый подбородок, кончик хищного носа, глаза за полоской очков… И едва не вскрикнула. Дей!
Он скользнул по толпе равнодушным взглядом, задержался на мне… и снова низко опустил голову. Я последовала примеру Лиона, вцепившись зубами в палец и чувствуя, что от переживаний и сумбурных мыслей голова вскоре взорвется, как старый перегревшийся котел.
Инквизитор тем временем, сделав несколько шагов, остановился, опираясь на трость. Сочный красный рот дрогнул, обнажая здоровый оскал человека, регулярно посещающего дантиста.
В наступившей могильной тишине его голос прозвучал гулко, как церковный колокол:
— Господа студенты! Я, Верховный инквизитор Доминик Фран, приветствую вас от лица Инквизиции и спешу обрадовать: все, присутствующие в этом зале, с блеском прошли государственное испытание и отныне официально вступают в ряды славной инквизиторской гвардии!
Пожалуй, бомба, взорвавшаяся прямо в центре зала, произвела бы меньший эффект. Студенты заволновались, как штормящее море. Послышались крики: одни — полные торжества и радости, другие — сиплые от страха. Какая-то первогодка, картинно заломив руки, хлопнулась в обморок.
Верховный же, с чьего лица не сползала широкая улыбка Чеширского кота, выдержав эффектную паузу, припечатал:
— Отказ приравнивается к измене и карается смертью. На месте.

ГЛАВА 5
СТОГЛАВЫЙ ПЕС

Земля качнулась и поплыла. Вдруг показалось, что она уменьшилась до размеров циркового шара — как неумелый трюкач, я изо всех сил замолотила ногами, пытаясь удержать равновесие… И непременно бы упала, не подхвати меня знакомые, чуть грубоватые руки.
В отличие от остальных, Шенрияр не утратил самообладания — лишь между бровями прорезалась глубокая хмурая складка, а во взгляде появилось странное выражение: то ли угрозы, то ли мрачного торжества.
Нисса рыдала, как профессиональная плакальщица на похоронах. Лион расплылся в блаженной улыбке идиота.
Мне не было до них дела. В висках бешено стучала кровь, и одна-единственная мысль заполняла собой все сознание: «Инквизитор… инквизитор… инквизитор…»  Я — инквизитор? Бог-Дракон, что за нелепость! Нет, я не стану одной из тех, кто поднимал отрубленную голову Джалу над площадью, демонстрируя улюлюкающей толпе! Признаю, я была готова пойти на убийство, но одно дело — защищать слабых и совсем другое — устраивать кровавое представление на потеху публике…
Беспомощным взглядом я скользнула по фигурам инквизиторов-стражей — неестественно прямым, жестким, будто под тяжелыми складчатыми плащами были не тела из плоти и крови, а проволочный каркас. Дей больше не поднимал головы, и мысленно я заклинала его бросить в мою сторону хотя бы взгляд. Теперь было ясно, почему он так настаивал на бессрочной «ссылке», наверняка знал о планах Инквизиции. Но неужели нельзя было как-то намекнуть?
Нехотя глаза переползли на ухмыляющееся лицо Доминика Франа. Во мне еще оставались силы на саркастичную мысль, что от такого оскала у любого нормального человека через пару секунд свело бы челюсть.
«Станешь»  — я вздрогнула, перехватив почти ласковый взгляд теплых, как нагретые на солнце каштаны, глаз.
«Ты станешь,  — говорили они, — убивать, как мы, думать, как мы. Одной из нас…» 
Во рту появился гадкий привкус ржавчины. Тело бил озноб, в тщетной попытке согреться я обхватила себя руками.
«Станешь…  — тихо шепнул чей-то голос, бесцеремонно забравшийся прямо в голову. — Или умрешь». 
Я сморщилась, всеми силами сдерживая подступающие слезы. Они все же потекли, злые и до того соленые, что кожу болезненно засаднило.
Он был прав. Верховный, чья воля сминала, как тесто, не только мои — мысли всех присутствующих, был прав. Я слишком хочу жить и слишком верю в то, что могу умереть прямо здесь и сейчас, чтобы отказываться от столь «щедрого» предложения…
— Что здесь происходит? — до боли знакомый, родной голос вырвал меня из оцепенения.
В зал быстрыми шагами вошел Амадэус Крам. У входа один из стражей попытался преградить путь, но ректор легко толкнул его в плечо — и инквизитор, чье тело стало вдруг невесомым, как пушинка, с грохотом впечатался в створку двери.
— Господин Доминик Фран, я требую объяснений! Что, Ваал Гал побери, вы себе позволяете?!
Было непривычно видеть ректора в мятом костюме, с растрепанными волосами и без любимой трости. На фоне одетого с иголочки Верховного он выглядел, мягко говоря, непрезентабельно, но мне было плевать. Я с трудом удержалась, чтобы не завопить во всю глотку и не броситься ментору на шею. Сейчас он им покажет, почем фунт лиха на тальзарском рынке! Подумаешь, Инквизиция… Ректор Государственной академии магии — это вам не испуганные молокососы в студенческих файтонах!
— Ректор Крам, — улыбка Верховного стала шире, превратившись в самый настоящий звериный оскал, — взаимно рад встрече! Как видите, я пришел с радостной вестью — лучшие из ваших студентов удостоены чести вступить в гвардию. Порадуйтесь же за них!
— Что?! — Амадэус смертельно побледнел, на щеках заходили желваки. — Вся академия завалена бесчувственными телами, а моих магистров удерживают ваши… ваши…
— Псы? — ласково подсказал Верховный.
— Да, псы! Рагхар меня побери, ваши псы!
— Увы, таковы новые правила Испытания. Магистры могли помешать процессу отсева.
— У вас нет права, Доминик, — ректор глубоко вздохнул и сжал кулаки, пытаясь успокоиться, — сейчас середина учебного года. К тому же студенты вольны самостоятельно принимать решение об участии в Испытаниях… Это… это просто варварство какое-то! Я немедленно отправляю прошение в Сенат, и, клянусь пресвятой Туанской девой, у вас будут большие неприятности!
— Амадэус, может быть, обсудим это в другом месте?
— Я не стану ничего с вами обсуждать, господин Фран. — Ректор уже полностью взял себя в руки, на лицо вернулись собранность и ледяное спокойствие. — Вы подвергли жестокому истязанию моих студентов и поплатитесь за это.
— Ну что ж, раз вы настаиваете… — Верховный вздохнул в наигранном сожалении, с демонстративной медлительностью вытянул из внутреннего кармана пиджака небольшой кожаный тубус. — Вот, читайте. Указ сенатора «О военной мобилизации магов».
Амадэус развернул свиток, быстро пробежал глазами. Лицо его стало вдруг растерянным и беспомощным, как у заблудившегося в толпе ребенка.
— Как же так… — Он с машинальной аккуратностью вернул свиток в тубус, обвел глазами зал. При виде меня ректор сморщился и словно бы враз постарел на добрый десяток лет.
— Они ведь еще совсем дети, Доминик…
— Война не знает возраста, Амадэус. Ей не важно положение в обществе, богатство или чистота крови. В гвардии все равны. Я обещаю тебе, что буду заботиться о них, как о собственных детях. И ни один волосок не упадет с их голов напрасно. — Амадэус смотрел в пол. Было больно видеть его таким — безвольным и ослабшим, как больной старик. — Сейчас мы уходим. Но завтра утром вернемся. У новобранцев будет время собрать все необходимое и попрощаться с родными. Будь сильным, Амадэус, сейчас им нужна твоя поддержка.
С этими словами Великий инквизитор вышел из зала. Следом за ним, подобное безликим теням, скользнули стражи.
А ректор все стоял у входа, глядя на мраморные плиты под ногами, и никак не решался встретиться с десятками испуганных, жаждущих объяснения глаз…

* * *

Укрытый пологом теплой весенней ночи, город спал. Бог-Дракон щурил глаза, пряча луны за рваными белесыми облаками, поэтому светляки в фонарях старались вовсю, озаряя площади, узкие улочки и пробираясь нежным зеленоватым светом в самые отдаленные уголки дворов.
Я медленно шла по мозаичной мостовой, жалея, что толстые подошвы сапог не позволяют чувствовать каждую выпуклость и шероховатость под ногами.
Где-то в отдалении играла музыка на смутно знакомый восточный мотив, она тянула за собой — ненавязчиво, но упорно, и я с трудом заставляла себя идти в противоположную сторону. На сегодняшнюю ночь у меня был запланирован маршрут, охватывающий самые любимые и памятные уголки Тальзара.
Шел третий час ночи, и я уже успела прогуляться вдоль проспекта Магов, покормить рыбок в фонтане на улице Трех Ручьев, скатилась по перилам Горбатого моста, заглянула на Монетный двор и в сотый раз попыталась отковырять монетку от стены Городского банка, выложенной самыми настоящими серебряными и золотыми орунами, — и, разумеется, в сотый же раз потерпела неудачу, не в силах сломать сильнейшую формулу липкости, наложенную на здание.
Теперь я направлялась к Вишневому парку, где частенько зависала с друзьями в погожие дни…
Прошел месяц с тех пор, как два десятка студентов из академии принесли клятву верности Государству и Инквизиции. Никто не посмел ослушаться решения Сената — даже самые влиятельные чиновники Тальзара безропотно подписали родительское благословение. «Все ради блага империи», — в унисон твердили бледные матери и отцы на Посвящении. Я им не верила, но формальности были соблюдены, а остальные мелочи никого не волновали.
Почти все новобранцы были довольны своей участью. Для многих должность государственного инквизитора еще с детства окружена была ореолом романтики. Еще бы! Какой дурак откажется от всеобщей любви, больших денег и капельки благородной опасности?
Я лишь криво улыбалась в ответ на восторженные визги и с горечью думала о том, что придет время, когда они проклянут судьбу на всех знакомых языках.
Все, от илиферов (проще говоря, новобранцев) до членов старшего офицерского состава во главе с легатом, жили в казарме — огромном, ухоженном здании, с великолепными личными покоями пиршественными залами, несколькими банями и, наконец, парой учебных полигонов, каждый размером с небольшое футбольное поле.
Стоило отдать должное: львиная доля имперских налогов действительно шла не в карманы, а на финансирование самой страшной за всю историю существования этого мира боевой машины под грозным названием «Инквизиция»…
Но несмотря на все блага, так соблазнительно подсовываемые новичкам под нос, я не расслаблялась, прекрасно помня, что суть инквизиторской службы — не наслаждаться жизнью за государственные деньги, а убивать по указу императорского или, точнее, сенаторского перста.
Настороженная, как дикая лиса в сезон охоты, я жила, ощущая за спиной дыхание беды… И она не заставила долго ждать.
Несколько дней назад от сенатора Амвэла пришло распоряжение: подразделение гвардии «Стоглавый пес» — сотенная рондала магов, почти полностью состоящая из новобранцев, — направлялось на границу Акмала, где война с драконами была почти проиграна…
Война. Это слово не сходило с заголовков газет и при каждом удобном случае слетало с губ сплетников. Ходили слухи, что сотни акмальских беженцев уже наводнили мелкие имперские города у границы, а торговые караваны спешно меняют привычные маршруты, потому что даже дикие племена каннибалов на западе страшат их меньше, чем Драконы…
Какой-то забулдыга, горланящий песни у дверей круглосуточного трактира, при виде меня прохрюкал что-то несвязное, явно похабного содержания. Но, разглядев в неверном свете фонарей файтон и накинутый на правое плечо плащ с нашивками инквизиторского рекрута, икнул и распластался на земле, голося о пощаде и прощении.
Я оставила его без внимания.
Тоска и тревога, как терпкое вино, горчили на языке. Я знала, что никогда больше не вернусь в этот город, — однажды кто-то другой шагнет на разноцветные мозаичные мостовые, вдохнет ароматный ветер, услышит, как потрескивают в фонарных навершиях светляки и звенит цепью пес во дворе зажиточного бюргерского дома.
Не знаю, почему вдруг во мне зародилось и окрепло это чувство: возможно, это был просто страх погибнуть на поле боя, а возможно, вычитанная где-то мысль, что люди «всегда уходят навсегда» — вместо них возвращается кто-то другой…
Город, как живой, чувствовал мое настроение и словно бы напрашивачся на разговор — то бросая редкие, сорванные с вечнозеленых крон листья, то пугая резким кошачьим мявом из полутемных подворотен. Я шла, шаги отдавались легким гулом, и каждый из них был словом прощания.
«До встречи…» — шептал мне город, вздымая волосы на затылке теплым, пахнущим пылью и булочками ветерком.
«Прощай», — отвечала я.

* * *

— Стройся в колонну по двое! Илиферы, держаться своего трибула!
Солнца Мабдата палили немилосердно. В унисон молотили сапоги по земле, подымая в воздух густые клубы пыли — та безжалостно забивала легкие, царапала песчинками глаза.
Гвардейцы споро выстроились в колонны. Справа от меня с потерянным лицом топталась Нисса, слева — незнакомый тощий парнишка лет двадцати. Впереди браво расправил спину какой-то верзила, заслоняя почти весь обзор. На площади было жарко, душно, и широкополая черная шляпа, которая была мне немного велика, только усугубляла положение. Едкий пот заливал глаза, отчаянно не хватало чистого воздуха, но на учебном полигоне без разрешения запрещалось использовать даже самые простые формулы, поэтому приходилось терпеть.
— Гвардия! Братья инквизиторы! Вы — опора и защита империи!
Я встала на цыпочки, стараясь получше разглядеть происходящее. Увы, с моим ростом — тщетные попытки. Наклонилась, по-страусиному вытягивая шею… В узких зазорах между плечами гвардейцев мелькнул силуэт Верховного инквизитора. Доминик Фран стоял на высоком помосте и толкал речь — возвышенные слова он подкреплял резкой, энергичной жестикуляцией прирожденного актера. Рядом, с лицом, похожим на красный обожженный кирпич, стоял легат. Он кивал в такт словам Верховного и время от времени грозил неведомому врагу большим волосатым кулаком.
— Пришло время показать, на что вы годны! Дружественное нам государство Акмал, некогда цветущее и прекрасное, лежит в руинах. Королева с немногими уцелевшими войсками из последних сил удерживает крылатых тварей на границе… Как величайшая империя Гаррадуарта, мы должны, нет, мы просто обязаны оказать помощь нашим друзьям! Это дело чести, братья инквизиторы!
Поправив все норовящую сползти на переносицу шляпу, я распрямилась и закрыла глаза. От недостатка воздуха кружилась голова.
— Говорят, нас перебросят к Ведьминому хребту. Оттуда до крепости пилить сотни две гуо…
— Перебросят? Надеюсь, не по частям… Ты когда-нибудь проходил через портал?
Тощий парень слева от меня тихо перешептывался с соседом. Я слушала их с вялым любопытством. Мои собственные мысли напоминали кисель, текли вяло и несвязно. Жара и плохой сон в последние дни делали свое дело.
— Нет, но слышал, это не больно. Кажется, будто падаешь в прорубь, руки и ноги леденеют, а потом — раз! И ты на месте.
— А если на дерево зашвырнет? Я высоты боюсь…
В легком раздражении я переступила с ноги на ногу. Раздери меня Бог-Дракон, нас отправляют на войну, и кто знает, вернемся ли живыми… а эти олухи обсуждают такую ерунду!
Нисса застонала и пошатнулась. Я машинально рванулась к ней, но подруга остановила меня коротким жестом, выпрямилась — напряженная, как струна, бледная, с мешками под красными сухими глазами.
Легкомысленная, смешливая, добрая… Она никогда не казалась сильной. Но как сказал однажды ментор: «Лишь люди, о которых мы думаем, что знаем все, умеют по-настоящему удивлять».
Все это время Нисса проявляла недюжинную выдержку, достойней многих снося оскорбления и насмешки от офицерского состава, не жаловавшего новичков, чьи магические способности, по их мнению, были недостаточно хороши.
Она держалась изо всех сил даже тогда, когда пришло распоряжение о срочной мобилизации нашей рондалы… Но сейчас, кажется, была готова сломаться. До этого Нисса каждую неделю встречалась с Тойей (чаще илиферам не разрешалось видеться с родней) и все разговоры сводила к брату, доводя порой до исступления меня и Шенрияра. Не представляю, как они оба переживут столь долгое расставание — для близнецов это, наверное, соразмерно потере руки или ноги…
За пазухой шевельнулся Хууб. Мазнул влажным горячим пятачком по груди, пощекотал шерстью ключицы, жалобно пискнул. Под плотной, будто прорезиненной тканью файтона было душно и жарко — сжалившись, я расстегнула верхние пуговицы, немного ослабив ворот. Благодарностью мне стало довольное похрюкивание.
Сначала я не хотела брать Хууба с собой. Кто знает, чем обернется вся эта затея, смогу ли защитить хотя бы собственную шкуру, не говоря уже о мелком бесенке, то и дело норовящем ввязаться в драку, стоит кому-то недобро прищуриться в мою сторону… Но несколько дней назад обеспокоенный Тойя, которого я назначила временным опекуном своего проблемного чада, почти силком всучил мне клетку, заявив, что Хууб отказывается есть, хандрит и вообще, судя по всему, собирается умереть самурайской смертью.
Будто почувствовав, что хозяйка думает о нем, Хууб принялся с курлыканьем тереться о мою шею. Я усмехнулась. Вот подлиза! Что ж, ничего не поделаешь — в конце концов, еще в замке Джалу я обещала Хуубу, что не брошу его. А обещания нужно держать.
— Рондала «Стоглавый пес»! «Отряд правой лапы», слушай команду!
Я вздрогнула, сообразив, что умудрилась пропустить почти все выступление Верховного. Теперь говорил легат. Голос у него был грубый, под стать лицу.
Заслышав приказной тон, гвардейцы как один подобрались, защелкали каблуками.
— Держимся друг за другом! Слушаем наставления своего трибула! — орал легат. — В портал заходим по одному!
Мой ряд зашевелился и сдвинулся с места. Ах да… «Отряд правой лапы» — это, кажется, мой. В каждом отряде было по двадцать человек: девятнадцать младших рядовых, илиферов, и один старший — трибул. Рондалу возглавлял претор — очень опытный и сильный инквизитор. Поговаривали, правда, что нам в командиры досталась здешняя «белая ворона».
Тем временем колонна впереди стремительно редела. Когда широкоплечий детина, все это время возвышавшийся передо мной, как бетонная стена, шагнул на помост, я наконец смогла в деталях разглядеть происходящее.
В нескольких шагах от Верховного и легата двое молодых инквизиторов удерживали портал. Со стороны это выглядело так, будто они разворачивают огромный рулон полупрозрачных обоев. В руках у каждого был странный предмет цилиндрической формы из неизвестного мне зеленоватого сплава. Инквизиторы покряхтывали и шли красными пятнами от натуги, будто цилиндры весили, по меньшей мере, тонну. Видимо, формула забирала много сил.
Справа от портала стоял Дей. Он был без очков и с непокрытой головой. Короткая стрижка ему совсем не шла.
Дей очень изменился за последнее время. Суровая складка у губ и вечно хмурые брови делали его намного старше своих лет, в глазах появились сухость и отчужденность, какие порой встречаются у опытных, много повидавших врачей.
Со дня Испытания мы не перекинулись и парой слов. Деймус старательно избегал встреч, а когда они все же случались — делал вид, что мы незнакомы. Если же я пыталась заговорить — обливал таким молчаливым презрением, что вскоре при виде его кислой физиономии у меня стали чесаться кулаки. От пошлой бытовой драки удерживало лишь благоразумие: Деймуса, семимильными шагами идущего вверх по карьерной лестнице, назначили трибулом… И разумеется, по всем законам подлости, трибулом именно моего отряда.
Хотя, к чему лукавить, меня останавливали вовсе не доводы рассудка.
Честно говоря, я скучала. Мне остро не хватало нашей дружбы: шутливых пикировок, споров по любому поводу, пусть даже Дей всегда выходил в них победителем; злого, саркастичного юмора, который все, кроме меня, воспринимали в штыки… Даже его занудство казалось мне теперь неоспоримым достоинством!
А еще мне хотелось извиниться. Странное и непривычное чувство…
— Рядовой, не задерживай строй!
От неожиданности я подпрыгнула на месте. Дей, заложив руки за спину, хмуро смотрел на меня.
Браво расправив плечи и выкатив глаза, я гаркнула на манер американских солдат:
— Есть, сэр! — после чего строевым шагом прошествовала на помост.
Лицо легата старательно изображало кирпич. Верховный, наоборот, широко улыбался и смотрел на меня с нескрываемой симпатией. Чего никак нельзя было сказать о Деймусе.
— Илифер Крам… — процедил он сквозь зубы. — Что за бардак с формой? Застегните пуговицы! Живо!
Я испуганно икнула и дрожащими пальцами принялась застегивать ворот. Маленькие нагретые кружочки зловредно выскальзывали из потных пальцев, никак не желая попадать в петли.
— Полно вам, трибул Гракх, в такую жару устав можно не соблюдать, — Великий инквизитор подмигнул мне с видом заговорщика. — Лис Крам, верно?
— Да, Верховный. — Сглотнув слюну, я склонилась в почтительном полупоклоне.
— Прекрасно помню вас, юная леди. Не так часто приходится подписывать именные грамоты. Вы доблестно сражались.
Я промямлила что-то благодарственное, мысленно вознося молитвы Богу-Дракону, чтобы Хууб наконец перестал возиться и щекотать меня во всех приличных и неприличных местах.
— Я был уверен, что вы сможете пройти Испытание, и рад видеть столь достойного мага в наших рядах!
Испытание? Смогу пройти, да?
Стало трудно дышать. Ненависть красной пеленой застлала глаза.
А что насчет тех, кто не смог? Многие студенты до сих пор отходят в лазарете академии, а кое-кто из-за пережитого стресса, возможно, на годы утратил способность управлять формулами! О них ты подумал, великая инквизиторская мразь?!
Я сжала кулаки, не смея поднять голову, зная, что Верховный непременно прочтет мои бунтарские мысли, стоит нашим глазам встретиться. Во рту загорчило.
Лис… Какой же трусихой ты стала! Ведь когда-то не боялась дерзить дракону, самому Хасса-ба! А теперь пытаешься унять дрожь в коленках перед человеком, не достойным даже ногтя на руке Джалу…
Неужели это то, к чему ты стремилась?
— Не стой столбом, глупая, иди! — Злой шепот Дея обжег щеку.
Грубые руки подтолкнули к порталу. Он подрагивал и влажно чавкал. На ум пришло дикое сравнение: портал походил на перевернутую ванну, в которой каким-то чудом удерживалась черная, будто смешанная с дегтем вода. По неровной глади пробегали искорки.
Мне совсем не хотелось прыгать в этот страшный портал — никогда не была сильна в физике, но даже моих скудных знаний хватало на то, чтобы понять: сочетание воды и электричества вряд ли будет полезно для человеческого организма…
Я все мешкала, а за спиной уже раздавался недовольный рокочущий голос легата и смешки рядовых.
— Все хорошо, Лис. Не бойся, я сразу за тобой. — Голос Дея, необычно ласковый и теплый, подействовал на меня как хорошая порция валерьянки.
Сделав глубокий вдох, я закрыла глаза и шагнула в жадную черную воду.

ГЛАВА 6
У КОСТРА

Это действительно было не больно, хотя все же очень страшно.
На мгновение все вокруг заполнила влажная тьма, неприятно пахнущая дегтярным мылом, хотя такая подробность была, скорее, порождением воспаленной фантазии. Тело будто окаменело, и с содроганием я подумала, что останусь в этой холодной пустоте, как какое-нибудь реликтовое чудище, навеки вмороженное в ледяную глыбу…
А потом в лицо ударил порыв раскаленного ветра — и я шмякнулась, как мешок картошки, на что-то сухое, жесткое и очень колючее.
Оказывается, я угодила прямо в куст чертополоха. Отчаянно ругаясь, встала, подула на исцарапанные до крови запястья. Ну, конечно, с моим везением я бы ни за что не приземлилась на гору лебяжьего пуха, хорошо хоть пятая точка не выбрала своим пристанищем спину какого-нибудь ядовитого дикобраза.
Рядом послышался шорох. Изрыгая проклятия, Шенрияр выдернул из шеи гигантскую колючку.
— Ну и куда, к собачьим горгульям, нас занесло?
Я огляделась. Слава Богу-Дракону, если портал и ошибся с координатами, то сразу для всех. Кряхтя и со стонами потирая ушибленные бока, инквизиторы поднимались с земли.
Нас вынесло в дикую степь. Куда ни глянь — простиралась сухая, выжженная земля с редкими клочками желтой травы и растопыренными лапами колючих кустарников.
Вдалеке виднелась черная горная гряда, уходившая куда-то на запад. Судя по всему, это и был тот самый Ведьмин хребет, куда нас должны были перенести. Ее неровный, бугристый силуэт действительно напоминал искривленный позвоночник древней старухи. Название, видимо, прижилось еще с тех дремучих времен, когда любого человека с даром называли ведьмой или ведьмаком, дитятей Ваал Гала, и непременным атрибутом считали какое-нибудь уродство, вроде горба или большой бородавки на носу.
— Немного просчитались с траекторией.
Я повернула голову на знакомый голос. Дей хмуро смотрел на горизонт — туда, где начинались горы, и вычесывал пятерней травинки из коротких, торчащих ежиком волос.
— Нужно торопиться. Пока доберемся до Ведьминого хребта, стемнеет. А оттуда до крепости еще почти сутки. — Лион Юба подошел к нам незаметно, двигаясь, как огромная двуногая кошка. Юноша приветственно отсалютовал Дею и скользнул по моей помятой фигуре снисходительным взглядом.
Он лишь на днях получил нашивку трибула, если верить сплетням, не без помощи родительских связей в верхах Инквизиции. Сплетням я верила, а вот этому прохвосту с лицом ребенка и повадками василиска — ни капельки. Хорошо хоть не приходилось подчиняться ему напрямую.
— Сам знаю, — недружелюбно отозвался Дей. — Где претор?
Лион пожал плечами.
— А, драконы его знают, не появился еще.
— Хорошо. Собирай свой отряд, ждем претора и выдвигаемся.
Меня всегда поражала способность Дея быть отчаянно нелюбимым окружающими и одновременно уметь подчинять их своей воле. Лион занимал ту же должность, что и Деймус, и все же безропотно повиновался.
Когда он оставил нас, выкрикивая имена илиферов, разбредшихся по полю, как стадо баранов, оставленное без присмотра, я схватила Дея за руку.
Не знаю, к чему был этот неосознанный порыв. Вместо того чтобы хоть что-нибудь сказать, я просто мяла пальцами его рукав и смотрела на круглые мыски своих ботинок, чувствуя, как начинают полыхать щеки, уши и даже шея.
— Дей, я знаю… — Слова застревали в горле, будто я пыталась проглотить цветок чертополоха.
Знаю, как много ты для меня сделал. Знаю, что заботился все это время… А еще знаю, почему и словом не обмолвился о планах Инквизиции — ведь на собственной шкуре убедилась, что такое «инквизиторский намордник»… Казалось бы, что может быть проще, чем произнести все это вслух, но язык будто прилип к гортани, никак не желая слушаться.
— Ты выбрала неподходящее время для разговора, Лис. — Дей в раздражении освободил руку.
Я кивнула, не поднимая головы. Он был прав. Не время и не место для сантиментов… Да и глупо все это.
Тяжелая прохладная ладонь легла мне на затылок, взъерошила волосы.
— Ну же, лисица, соберись! — Я рискнула поднять глаза… и обомлела. Дей улыбался. Кривовато, насмешливо — совсем как раньше. — Ты ведь не забыла, как пользоваться «каплей»?
Робкое чувство счастья поблекло и исчезло, смытое, как песочный замок, волной страха.
Нет… Дей, нет… Не заставляй меня!
Он сразу все понял. Улыбка сползла с лица, глаза потемнели, зажигаясь незнакомым фанатичным огнем.
— Инквизитор Лис Крам, я, ваш трибул, приказываю подготовить «черную каплю»! Рондала выдвигается через десять минут. С вами или без вас.
С этими словами он оттолкнул меня и зашагал прочь.
Шмыгнув носом, зудящим и мокрым из-за густой рыжеватой пыли, клубящейся над выжженной степью, я опустилась на землю. Подол плаща тут же облепили острые сухие травинки и ежистые катышки репейника.
В тоске я уставилась на небо: редкие грозовницы, похожие на чернильные росчерки, метались меж тяжелых, словно налитых свинцом облаков, обещая скорый дождь своими пронзительными криками.
Невольно потянувшись рукой за пазуху, я пощекотала мирно сопящего Хууба и осторожно, за цепочку, вытащила кулон. Несколько секунд покрутила его перед носом. Черный, как адамант, маслянисто поблескивающий, с едва уловимыми алыми искорками где-то в глубине. Красивый.
Я аккуратно положила кулон на ладонь, содрогаясь от смешанных чувств. Будто держишь в руке хрупкую сказочную фею, точно зная, что через мгновение она обернется ядовитой змеей.
Удивительно, как нечто столь маленькое может вмещать такую страшную силу! Моська, способная растерзать слона…
Я держала на ладони величайшую тайну Тальзарской империи — секрет ее могущества и процветания. И величайший грех — перед людьми, драконами и всем этим миром.
«Черная капля», амулет из концентрированной драконьей крови, с помощью алхимии обращенной в твердое состояние. Увеличивающий природные магические способности в десятки, если не в сотни раз… Неудивительно, что инквизиторы благоговеют перед этим камнем и хранят его тайну, как Цербер — врата в преисподнюю.
Я сжала пальцы. Амулет отреагировал мгновенно, и от ощущения силы, наполняющей вены жидким пламенем, перехватило дыхание.
Мне и раньше доводилось слышать от Джалу, что кровь драконов — большая ценность для магов, и я всегда подозревала, что война Крыла и Посоха, да и все последующие репрессии никак не связаны с мифической кровожадностью крылатых. Но лишь недавно картина, состоявшая из разрозненных фрагментов, как пазл, собралась воедино.
Страшно представить, сколько человеческих и драконьих жизней уже было брошено под меч и сколько еще будет… И ради чего?
Я криво усмехнулась. Глупый вопрос. Власть, могущество, деньги… Кажется, дьявол во всех мирах не отличается особой оригинальностью, искушая слабый человеческий дух одним и тем же.
Чертыхнувшись, я швырнула амулет за ворот файтона. Раньше мою грудь согревал отчего-то всегда немного теплый драконий зуб, подаренный на прощание Джалу. Теперь его сменила «черная капля», то едва не прожигающая дыру между ключиц, стоило мне произнести формулу, то неприятно леденящая кожу в дни, когда я почти не пользовалась магией. Молочный зуб Джалу я по-прежнему сентиментально держала при себе, носила в нагрудном кармане. Заставлять его соседствовать с амулетом, полученным из крови собрата, казалось мне слишком кощунственным.
Бог-Дракон, одна мысль о том, что крылатых используют как доноров… да что там, как мясо, приводила меня в бешенство! И ведь Инквизиция, во главе с этим хитрым василиском Домиником Франом, все предусмотрела.
Имперским гражданам ежедневно пускалась радужная пыль в глаза — и со страниц прикормленных газетенок на них смотрели уже не драконы, а отвратительные, бездушные, кровожадные крылатые твари, с которыми «героически» сражалась гвардия. Даже сами инквизиторы, казалось, свято верили в эту красивую ложь. Еще бы! Ведь ею можно было оправдать любые зверства по отношению к драконам…
Увы, сложившиеся обстоятельства обесценивали все мое негодование до ломаного гроша. Я могла сколько угодно кусать губы, сжимать кулаки и проклинать Инквизицию… но мои руки оставались связанными, а губы — плотно зашитыми. Ни один официально принявший сан инквизитор не мог навредить своей «семье». Физически не мог. Стоило мне открыть рот, желая оклеветать или же выдать любую, самую безобидную тайну, — как язык приклеивался к гортани, сознание мутилось, а с телом начинало происходить такое,  что…
Во рту стало сухо и горько.
От воспоминаний о Посвящении бросило в холодный пот. Инквизиция не погнушалась на живом примере продемонстрировать нам, что  случится с тем, кто рискнет стать предателем. Пережитый ужас до сих пор ледяной змеей обвивал позвоночник, вонзая в затылок ядовитые зубы, — всякий раз, стоило мне хотя бы помыслить о бунте…
С тяжелым вздохом я поднялась с земли и принялась отряхивать подол плаща.
Совсем близко, задев лохматым боком мысок моего ботинка, пронесся шар перекати-поля. Я проводила его глазами.
Чем-то мы были похожи с этим странным растением — нас обоих нес ветер. Нес неизвестно куда, неизвестно зачем и ни разу не спросил своих невольных пассажиров, хотят ли они повиноваться его капризным порывам…

* * *

Претор задержался на добрых полчаса. За это время некоторые инквизиторы успели поцапаться, и поголовно все — известись от жары. Самые находчивые спешно соорудили зонтики из подручных материалов и теперь с довольным видом восседали под навесами из веток и травы. Я попыталась последовать их примеру, но то ли формула была кривой, то ли из-за духоты не хватало концентрации — прутья лишь ломались, а трава резала пальцы.
Когда претор с вальяжной медлительностью шагнул из портала, я от неожиданности шмякнулась на землю, разумеется, не пропустив единственный на сто шагов вокруг колючий куст чертополоха.
Внешний облик претора поражал воображение. Начать хотя бы с того, что это был смуглокожий гигант трехметрового роста с двумя парами рук и совершенно лысым черепом, умащенным маслом и от того сверкающим на солнце так, что было больно смотреть. В своем файтоне, расшитом, вопреки всем правилам Устава, золотом и жемчугами, с канонически красивым восточным лицом он напоминал мне скульптуру Шивы, виденную в одном из питерских музеев.
— Никогда раньше не видела фурмагаши? — Шенрияр протянул мне руку, помогая подняться.
Я помотала головой, не в силах вымолвить ни слова. Все-таки не каждый день встречаешь богоподобных существ.
— Очень малочисленный народ с острова Туо. И очень могущественный. Ходят слухи, что их шаманы могут говорить с мертвыми…
Я поежилась. Магия и даже алхимия давно стали для меня чем-то обыденным, но некромантия, тотемизм и прочие потусторонние «прелести» до сих пор внушали первобытный ужас.
— И много таких в Инквизиции? — поинтересовалась я, когда наконец смогла отлепить язык от гортани.
— Что, подруга, коленки дрожат? — вопросом ответил Шен, поглядывая на меня глазами Локи, замыслившего пакость.
— Дрожат, — призналась я. — Между прочим, этот твой «магаши», или как там его, — претор. Тот, кто ведет нас на войну и отвечает за наши жизни… теоретически.
Я с опаской покосилась на четырехрукого гиганта. Тот собрал вокруг себя трибулов и раздавал им указания, активно жестикулируя. У него были крупные шестипалые ладони с гибкими, как вьюны, пальцами.
— Не бойся, — Шенрияр посерьезнел. — Выглядит он, конечно, странно, да и сплетничают о нем всякое… Но дело свое знает. Слышала о схватке у Кривого перевала?
Я машинально кивнула. Еще бы! Сложно было найти в империи человека, хотя бы краем уха не слышавшего об этом легендарном сражении времен войны Крыла и Посоха — когда едва живая, истощенная осадой инквизиторская рондала смогла-таки отбить нападение драконов.
— Он был там. Тогда еще на должности трибула, но, говорят, сразу после победы получил из рук Верховного орден «За доблесть» и преторскую нашивку.
Мне оставалось только в изумлении покачать головой. Так, значит, не один лишь Великий инквизитор может похвастаться отменным здоровьем и внешностью, перевалив за полутысячу лет…
Тем временем, отпустив трибулов, претор развернулся к нам. Черные, блестящие, как маслины, глаза медленно обвели ряды инквизиторов — растрепанных, шмыгающих сопливыми из-за пыли носами и беспокойно озирающихся друг на друга. Претор нахмурился. Колонноподобный лысый дядька со сведенными на переносице густыми бровями, от чего кожа на лбу пошла складками, как шкура шарпея, — зрелище, надо сказать, пробирающее до костей.
— Таал Гра, — он не открывал рта, но голос, подобный раскатам грома, звучал у меня прямо в голове. — Мое имя Таал Гра. Я — ваш претор, вы — мой илифер. Но вы все выглядеть не как инквизитор, а как банда уличный разбойник!
Я посмотрела на Шенрияра, лицо у того сделалось растерянным и смущенным. Остальным илиферам, судя по всему, тоже было не по себе.
— Хочешь сказать, за все это время он толком не выучил язык? — шепотом спросила я.
— Я же говорил, он со странностями… — краем рта отозвался друг.
— Порядочный инквизитор должен выглядеть опрятный и подобающий пол! — На этих словах мне показалось, что раскосые глаза претора прожигают во мне дыру.
Сконфузившись, я потрогала волосы. Ну подумаешь, короткая стрижка… Так удобнее, можно расчесываться пальцами, если нет под рукой гребня, да и голову не нужно мыть слишком часто…
К моему неописуемому ужасу, вместо жестких, вечно топорщащихся волос рука нащупала что-то гладкое и шелковистое. В ужасе я провела ладонями по длинным, слегка волнистым локонам, спускающимся ниже лопаток. Волосы были вымыты до скрипа, завиты и пахли убийственно сладкими благовониями.
От возмущения перехватило дыхание. Раздери меня Ваал Гал, что еще за дискриминация?! Этот Таал Гра, что, не в курсе — в империи вот уже добрую тысячу лет царствует равноправие! Скажем «нет» мужскому шовинизму!
Я вцепилась в рыжие лохмы, лелея слабую надежду, что это парик… Взвыла от боли — волосы оказались самыми настоящими. Наспех испробованная формула никаких результатов не дала. Зубы готовы были превратиться в крошево, так яростно я ими скрипела.
Совсем рядом послышались возмущенные крики. Я подняла голову… и через мгновение сложилась пополам, задыхаясь от хохота.
Теперь «доблестная гвардия» смотрелась со стороны, мягко говоря, странно. Все как один — и парни, и девушки — выглядели так, будто только что вышли из мастерской безумного стилиста.
Нисса, топтавшаяся неподалеку, с глазами, как два чайных блюдца, рассматривала свои кудряшки, отчетливо напоминавшие химическую завивку домашнего пуделя.
Шенрияр, глядя на нее, хохотал как припадочный. При этом сам, с зализанным пробором и тонкими, совершенно ужасными усиками, походил на трактирного полового, не хватало только белого фартука и полотенца на руке.
Единственным утешением пострадавшим инквизиторам служило то, что форму претор не тронул. А ведь мог расшить какими-нибудь бусинками и цветочками — с него бы сталось…
Я зашарила по толпе глазами, желая позубоскалить над Деем, но даже с напомаженными волосами тот выглядел вполне прилично. Чего нельзя было сказать о Лионе, которого претор, обманувшись ангельским личиком, наградил кошмарными пергидрольными буклями.
Веселились мы, увы, недолго.
— Рондала, выдвигаемся! — От голоса, рокочущего в голове, заложило уши. — Направление: Ведьмин хребет. Двигаться быстро, как молний или подобно меч, разящий дракон!
Я хихикнула. Но умиляться пафосным речам претора было уже некогда — инквизиторы серыми тенями срывались с места, растворялись в дрожащем от жара воздухе, так что через мгновение степь вокруг опустела.
Как всегда, прикосновение к «капле» далось с трудом. Было больно и страшно впускать в себя огромную, извращенную алхимией силу, но перспектива остаться одной в этом пустынном месте пугала еще больше.
Я пробормотала формулу скорости, и мир вокруг стал стремительно меняться: смазались ломкие очертания дальних гор, линия горизонта исчезла, земля и небо — все смешалось, словно краски на палитре неаккуратного художника.
Некоторое время я привыкала к новым ощущениям. Вначале здорово опасалась вмазаться в какое-нибудь чахлое деревцо или разлапистый степной кактус — эти зловредные растения имели привычку резво, как молодцы из ларца, выпрыгивать прямо перед носом. Но вскоре легкость во всем теле, рвущий волосы ветер и чувство, что мне не хватает одной пары легких, чтобы надышаться сладким, пряным из-за степных трав воздухом, стали приносить настоящее удовольствие.
Я быстро нагнала своих товарищей. И мы заскользили бок о бок, как мигрирующий по водоему рыбий косяк…

* * *

К вечеру, когда Бог-Дракон уже наполовину скрыл разноцветные глаза за веками горизонта, рондала наконец добралась до Ведьминого хребта. Вдоль гор шла густая полоса хвойного леса, и мы в нерешительности остановились перед плотными рядами ровных, гладких стволов.
Обведя наши лица суровым взглядом, претор заявил, что будем двигаться вдоль лесной кромки, потому как: «Нынче илифер такой неопытный, что врезаться в каждый дерево, как лось, объевшийся пьяный ягода».
После этого нам милостиво разрешили разбить лагерь и как следует выспаться.
Согласно всем законам подлости, последнее пожелание было адресовано кому угодно, только не мне. Жеребьевкой определили четырех часовых, бдящих за каждой стороной света.
Я вытянула из шляпы клочок бумаги с символом «восток», означавшим бессонную ночь и близкое соседство с опасно шуршащим, повизгивающим и порыкивающим, будто хищное животное, лесом…
В высоком костре сухо потрескивали ветки с остатками догорающей хвои, терпко пахло еловыми шишками. Я вытянула из языков пламени прутик, подула на слегка обуглившийся кусочек лепешки.
Спать уже почти не хотелось, хотя зависть изредка показывала клыки, когда кто-нибудь из инквизиторов выдавал особенно басовитую руладу.
Никаких опасностей не наблюдалось, но, помня приказ, я добросовестно бдела, одновременно жуя лепешку и с удовольствием посматривая на потрясающее звездное небо, какое можно наблюдать лишь в степи или в открытом море.
— Есть на посту — не по Уставу.
От неожиданности я подпрыгнула, больно приложившись копчиком о шершавую корягу, служившую мне стулом. Прутик вместе с остатками нехитрого ужина полетел в костер.
Дей невозмутимо присел на корточки у огня, подцепил веточкой поленце, поворачивая его прогоревшим боком вниз.
— Я не ем, а избавляюсь от стратегического балласта! И вообще, ходят тут всякие, мешают добропорядочным часовым… — Мое ворчание вызвало у Дея едва заметную улыбку.
— Пришел тебя сменить. Все равно не спится.
— Вот уж дудки. Не по Уставу!
Дей качнул ладонью, и крупная коряга, как собака, подползла к нему, за неимением хвоста виляя тонкими веточками. С довольным видом трибул опустил на нее сиятельную пятую точку.
— Кстати, волосы… Знаешь, тебе идет.
— Ох, Дей, не натирай ядом раны… — простонала я. — Эти ненормальные патлы даже в косу не хотят заплетаться! Не говоря уже о том, что их ни одна формула не берет. И они, кажется, стали еще длиннее… Что мне делать? Такими темпами я обрасту, как лютозверь!
— Смешная ты, Лис. — Деймус смотрел на меня, щуря глаза. В свете костра они казались по-звериному желтыми. — Это же иллюзия. Сойдет через пару дней.
— Правда? — Я с трудом удержалась от желания наброситься на Дея и расцеловать его ехидную физиономию в обе щеки.
— Правда. Дай-ка мне тоже лепешки.
На радостях я всучила ему целую корзину с выпечкой и некоторое время умиленно наблюдала, как он с брезгливым видом роется в угощении, выбирая краюху помягче.
— Дей…
— Мм? — Парень подозрительно обнюхивал какой-то прутик.
— Как думаешь, мы выиграем войну?
Этот вопрос сорвался с моих губ сам собой. Я прикусила язык, но было поздно.
Дей ответил не сразу. Казалось, он очень занят нанизыванием на прутик мягкого, все норовящего развалиться кусочка хлеба.
— Не знаю. А какой ответ ты хочешь услышать?
В задумчивости я закусила губу. Дей, хитрый лис, ну кто же отвечает вопросом на вопрос? От этого сомнений становится только больше…
Бог-Дракон, все-таки как же иногда хочется, чтобы кто-то подумал за тебя, решил за тебя — и чтобы это было правильно!
Помню, однажды Дей сказал, что война — это не игра. Сейчас я бы поспорила с ним, ведь и для войны, и для шахмат правила одинаковы: ты либо за черных, либо за белых. Третьего не дано. И если уж ступил на клетку, то обратного пути не будет.
Я сделала выбор, пусть и не по своей воле. О нем красноречиво говорили инквизиторские нашивки на рукавах файтона.
Если империя победит, то вряд ли уже остановится — протянет щупальца, как огромный кракен, и к ледяному Ользару, и к огненному Аббаурту… найдет всех, до последнего дракона.
Поэтому крылатые будут биться насмерть. Отчего-то я была в этом уверена. Ведь даже Джалу, добровольный затворник, превращался в готовую рвануть пороховую бочку всякий раз, стоило мне расшевелить его воспоминания о людях.
Да, драконы не отступят… И если они все же одержат над нами верх, то какое будущее ждет этот мир? Не превратится ли он в алтарь мести, усеянный человеческими жертвами?
Перед глазами всплыла картина: гибкое алое тело, зависшее над крышами домов… струя огня из огромной, как жерло вулкана, пасти… черные обугленные развалины, люди в горящих одеждах…
От привкуса гари, невольно появившегося во рту, к горлу подкатила тошнота.
Даже глупцу понятно: крылатые не станут разбираться, кто прав, а кто виноват. Для них мы все — грешники.
Так ради всего святого, Лис, что  ты хочешь услышать?
Я смущенно молчала, сплетая и расплетая пальцы. Дей как ни в чем не бывало деловито обжаривал хлеб.
— Дей…
— Что, Лис?
Медитативный процесс готовки явно прибавил Деймусу благодушия, и, чуть помявшись, я все-таки спросила:
— Почему ты решил стать инквизитором?
На этот раз молчание затянулось надолго. Во влажной темноте леса сипло заухал филин, я поежилась и ближе придвинулась к огню.
— Знаешь, может, это прозвучит глупо или же слишком пафосно, — голос Дея был таким тихим, что едва перекрывал треск горящих веток, — но я хотел быть полезным своей стране. Нынче все заботятся лишь о собственной шкуре и считают это правильным. «После нас — хоть вселенский пожар» — слышала такой девиз? Для меня же все просто: есть угроза, и есть те, кого нужно защищать. Я патриот, Лис. Хотя сейчас почему-то не принято этим гордиться.
— Признайся, ты просто хочешь стать народным героем, — фыркнула я.
Дей провел рукой по волосам, чуть натянуто рассмеялся. Мне до сих пор было немного странно видеть его с этим коротким, колючим, как и сам хозяин, ежиком.
— Возможно. Хотя это не единственная причина…
Деймус замолчал. Плотно сжал тонкие губы, видимо, мысленно ругая себя за длинный язык.
— Расскажи, — тихо попросила я. — Раньше мы часто говорили по душам. Что изменилось? Мы ведь все еще друзья?
Признаю, это была наглая манипуляция с моей стороны, но, как и ожидалось, она принесла плоды.
Враз сделавшись несчастным, Дей бросил на меня короткий виноватый взгляд и некоторое время неловко умащивался на своей коряге так, словно та была утыкана гвоздями.
— Я всегда гадал, почему мать не любит меня… — Он произнес это едва слышно, не отрывая глаз от языков пламени, и, наблюдая его острый профиль, я почувствовала себя священником на исповеди. — С детства единственной материнской «лаской» были пощечины… Что ж, теперь, зная правду, мне сложно винить ее. Леди Гракх бесплодна. А отцу нужен был наследник.
У меня екнуло сердце. Он говорил об этом так естественно, будто вслух вспоминал, что подавали сегодня на завтрак.
— Это жестоко! — не сдержавшись, выпалила я.
— В мире творятся куда более беспощадные дела. Ох, Лис… ты еще такое дитя.
Я почувствовала себя неловко и решила больше не перебивать его.
— Когда грязная правда всплыла наружу, отец сказал, что отречется от меня, если положение как-то не исправится. Он… — Дей запнулся, — не такой уж плохой человек. Просто слабый. Боялся потерять должность и не был готов тягаться с обществом.
Я подалась вперед, задыхаясь от возмущения и сжимая кулаки. И он до сих пор называет его отцом?!
Заметив мой порыв, Дей жестом потребовал молчания.
— Не пытайся понять. Ты родом не из Тальзара и не знаешь, что такое тысячелетний, крепко выдержанный столичный снобизм. Постоянные сплетни, перешептывания за спиной и даже открытые насмешки… Сидеть голым на гнезде огненных муравьев — и то не так мучительно! Не говоря о том, что иметь наследником бастарда для политика равноценно краху…
Чтобы успокоиться, я несколько раз глубоко вдохнула терпкий, пахнущий горящими еловыми шишками воздух. Может, я и не вправе осуждать чужие убеждения и совсем не разбираюсь в мире «аристократии», но как же гадко все это слышать…
— Да, наверное, у меня не было выбора, — со вздохом заключил Дей.
— Значит, ты сделал это ради семейной чести?
Деймус усмехнулся.
— Что, по-твоему, честь, Лис? А гордость? Разве это то, что дается человеку от рождения? Разве младенец, вышедший из чрева леди на шелковых простынях, непременно вырастет достойным человеком, а плод от портовой блудницы — непременно мразью, лишь потому, что был рожден в подвале грязного кабака?
Со стороны степи дул теплый южный ветер, от костра шел жар, но мне отчего-то стало зябко. Я обхватила колени руками и несколько секунд молча разглядывала полузнакомое лицо. Эти хмурые складки между бровями и в уголках рта… как давно они появились? Я поймала себя на странном желании разгладить их пальцами.
— Думаю, они равны, Дей, — сказала я как можно тверже. — Неважно, какая в жилах течет кровь… Неважно, кто твои родители, да хоть сам Ваал Гал! Важно то, что у тебя внутри. У всех нас от рождения есть две руки. Две замечательные, сильные руки — их можно опустить в бессилии или залить по локоть кровью… А можно положить в них целый мир.
Закончив свою тираду, я вспыхнула и спрятала глаза. В самом деле, что это меня вдруг потянуло на проповеди? Да, Лис, кажется, ты упустила шанс сделать отличную карьеру в церковно-приходской школе…
Дей не смеялся, и я рискнула поднять глаза. Он в упор смотрел на меня, на лице его застыло странное выражение.
— Лис… Лис… — Сдавленный голос был похож на стон. — Откуда в твоей душе столько доброты? Доброты и наивности. Может быть, поэтому люди так тянутся к тебе… Увы, я уже не знаю, кто я на самом деле. И что у меня внутри.
— Сердце… Дей, как у всех, сердце! Благородное, сильное и смелое. Ну же, не смейся! Может, я и наивная, но все-таки немного разбираюсь в людях. Я против войны с крылатыми… И все же верю, ты будешь достойным инквизитором. Если бы Гвардия состояла из кого-то вроде тебя, я бы не волновалась за наше будущее.
— Гвардия бастардов, — хмыкнул Деймус. — Звучит действительно угрожающе.
— Ты хоть иногда можешь не ерничать? — насупилась я.
Дей улыбался. Лицо его разгладилось — передо мной был не взрослый, отягощенный проблемами мужчина, а озорной мальчишка.
— Спасибо, Лис. Твои слова много значат для меня.
Тонкая ветка в костре жалобно треснула и взорвалась снопом красных искр.
Мне вдруг захотелось убежать. Неважно куда, лишь бы подальше от этого места, этого разговора… и этого человека. Потому что в устремленных на меня глазах была не только благодарность. В них было тепло, от которого немели руки, и еще что-то большее… гораздо большее, чем я могла принять.
К горлу подступил комок. Ну почему все именно так? Почему именно сейчас перед глазами снова всплывает его лицо? Хмурит светлые брови и щурит желтые, круглые, как у птицы, глаза…
Дей все понял правильно. Он всегда и все понимал правильно.
— Иди спать, Лис. — Голос у него был ровный и сухой, как потрескивающие в огне дрова.
— А как же дозор? — Я не знала, куда спрятать руки.
— Твой трибул отдал приказ, так что не пререкайся, а выполняй. — Улыбнувшись уголком рта, Дей с деланым любопытством принялся рыться в корзине с лепешками.
Поднявшись, я отряхнула пепел с подола файтона и, придерживая ладонью сопящего Хууба, скатившегося куда-то к животу, направилась к ближайшей палатке.
— Да хранит твой сон Туанская дева, Лис.
Наверное, последние слова, больше похожие на шелест степных трав, мне все же послышались.

ГЛАВА 7
РАДОСТНАЯ ВСТРЕЧА

Мы покинули лагерь с рассветом и двигались почти без остановок, так что к тому времени, как алый шар Годара и пушистый мячик Амрута уже почти опустились за горизонт, окрасив небо нежной закатной дымкой, нашим глазам открылось удивительное зрелище, какое являла собой крепость Айхуль-Ра.
Как со значительным видом сообщил нам претор, в переводе с древнекаррского это означало «перемычка» или «сустав», и расположение крепости полностью оправдывало такое необычное название.
Как гигантская рыбья кость, застрявшая в горле неведомого чудовища, она находилась между двух горных гряд — настолько высоких, что даже издали не видно было их вершин, скрытых за плотной пеленой тумана, и, поговаривали, будто сами драконы боятся летать сквозь эту непроницаемую завесу, похожую на серое войлочное одеяло. Наверное, этим и объяснялось столь яростное желание крылатых захватить крепость.
Не зря мне в голову сразу же пришло сравнение с костью — издали Айхуль-Ра, с ее острыми башенками и неровными стенами из серо-белого камня, походила на огромный, свернувшийся кольцом скелет рептилии, то ли дракона, то ли василиска.
Вечером в горах смеркается быстро, и когда мы наконец остановились перед высокими крепостными воротами, было уже совсем темно. Темнота, влажная и будто живая, забиралась холодными руками за шиворот, от чего леденел позвоночник и страшно хотелось выпить обжигающе-горячего пунша или, на худой конец, чаю.
Двое стражников с факелами встретили нас у ворот и провели в глубь крепости. Здесь все походило на обыкновенный дорожный лагерь: те же палатки для простых солдат, такие огромные, что можно было смело называть их бараками, и высокие шатры с тяжелыми бархатными пологами для офицеров. Между палатками высились самые настоящие пионерские костры, возле которых, сидя полукругом, грелись люди. На кострах поменьше готовили что-то съестное в подвесных котелках.
Наше появление внесло некоторое оживление в ряды солдат, впрочем, оно было скорее настороженным, чем дружелюбным. Я затылком ощущала цепкие взгляды, брошенные из-под нахмуренных бровей.
Претор приказал нам разбиться на отряды и выстроиться в центре крепостной площади, а сам направился к самому богатому шатру. Навстречу ему, откинув украшенный кисточками полог, вышла высокая фигура в сером плаще, обнимающем хрупкие плечи тяжелыми складками. Плащ, сшитый из шкуры василиска, прочной как сталь, был настоящей драгоценностью — я невольно залюбовалась тем, как отражаются блики костров на его мелких серебристых чешуйках.
Когда женщина (очень уж хрупкими были белые запястья, мелькнувшие в прорезях плаща) откинула капюшон, я сдавленно ахнула. Удивление мое было таким огромным, что я зашаталась, как перебравшая сидра бродяжка, и Дею, стоявшему рядом, пришлось поддерживать меня за локоть.
— Ваше величество, королева Аурелия, — претор Таал Гра сложил одну из пар своих рук в молитвенном жесте и чуть наклонил сверкающую, как медный таз, голову, — рад нашей встрече.
— И я рада тебе, славный Таал Гра, — сказала королева, повторяя его жест.
Это действительно была она — моя давняя знакомая и неудавшаяся «дама сердца» Аурелия, правда, скромный титул принцессы был ей уже не к лицу.
Справившись с секундной слабостью, я рассматривала Аурелию с жадностью брошенной женщины, углядевшей в ресторане бывшего мужа с молодой пассией. Она нисколько не похорошела: все «ценное имущество» в виде крючковатого носа с неаккуратной россыпью веснушек, кустистых бровей и нездоровой желтоватой кожи было при ней.
И все же что-то безусловно изменилось… то ли осанка — прямая, как шпага, то ли глаза — удивительно ясные и серьезные, то ли губы — без тени прошлых капризных кривляний, жесткие и обветренные… Все эти едва уловимые мелочи не делали Аурелию красивей, но, бросив лишь один взгляд на эту властную, суровую женщину, вряд ли теперь кто-нибудь усомнился бы в том, что перед ним — королева Акмала.
На секунду у меня возникла паническая мысль, что Аурелия может признать во мне «славного рыцаря ордена Храброго Пятачка», но я тут же вспомнила о наличии конспираторских кудряшек, да и с нашей последней встречи прошло почти четыре года. Вряд ли королева, отягощенная управлением целой страной, обратит внимание на такую мелочь, как полузнакомое лицо в толпе…
Снова приподнялся полог шатра, пропуская фигуру невысокого приземистого мужчины, закованного в латные доспехи. На этот раз я не столько удивилась, сколько обрадовалась: вид господина Ромуальдо, Шалтая-Болтая и грозного победителя драконов в одном лице, вызвал у меня совершенно счастливый оскал от уха до уха.
— Фельдмаршал, — Таал Гра снова поклонился, правда, уже с чуть меньшим почтением.
— Тысяча бесхвостых василисков! — пробасил господин Ромуальдо, браво подкручивая усы. — Инквизиция соизволила прислать подкрепление? В тот самый момент, когда мы уже почти одержали победу?!
— Супруг мой, вы приукрашиваете положение дел, — с тяжелым вздохом сказала королева Аурелия. — Милсдарь Таал Гра, позвольте пригласить вас в наш шатер. Нам нужно многое обсудить. Ваши люди могут разместиться в любых понравившихся палатках…
— Они поставят свои, — сказал Таал Гра.
С этими словами он подозвал одного из трибулов, быстро отдал распоряжения, после чего скрылся в королевском шатре.
Сославшись на срочную необходимость удовлетворить насущные нужды, я улизнула, чтобы пошататься по окрестностям. Остальные инквизиторы, старательно пыхтя, превращали маленькие лоскутки ткани, извлеченные из дорожных сумок, в огромные, иногда двухэтажные, палатки, больше похожие на дома.
Земля под ногами была вытоптана, кое-где пробивалась сухая трава и виднелись остатки серых мраморных плит, которыми когда-то давно мостили центральную площадь крепости.
Я поднялась на одну из башен по выщербленной каменной лестнице, пару минут потаращилась на горизонт, где в звездной темноте виднелись неровные очертания далеких холмов.
Дозорные на башне встретили меня настороженными взглядами. Неровный свет факелов, закрепленных между каменными блоками стены, освещал их суровые бородатые лица, наполовину скрытые металлическими шлемами. Вообще весь их облик нес на себе отпечаток дремучего Средневековья — все эти мечи, доспехи, мрачная небритость…
Для столичного жителя любое холодное оружие, чуть опаснее, чем кухонный нож, воспринималось как варварство и пережиток прошлого. Да, Инквизиция, столетиями охранявшая покой имперцев, здорово их разбаловала… Но я не была коренной тальзаркой, поэтому вид здешних воинов вызывал во мне лишь живое любопытство и смутную ностальгию по тем временам, когда я, в бытность свою на Земле, увлекалась толкиенизмом и носилась, как ошпаренный подсвинок, по сосновым лесам в пригороде Питера, размахивая деревяшкой и путаясь в самодельной тунике…
Правда, сейчас это была уже не игра, по крайней мере не столь безобидная.
На круглых открытых площадках, асимметрично расположенных вдоль стены, громоздились странные сооружения, похожие на огромные арбалеты. Напрягшись, я выудила из архивов памяти название — «баллиста».
Некоторые из баллист были оснащены стрелами, больше похожими на копья, другие, издали напоминавшие гигантские ложки на подпорках, швырялись округлыми черными комками.
Цепляясь пальцами за края бойниц, я подошла к одному из сооружений — возле него суетились двое мужчин. Один — пожилой, крепкий, в длинной кожаной куртке и странного вида шапке, похожей на лётный шлем. Он что-то подкручивал в баллисте гаечным ключом, время от времени протирая металлические перемычки промасленной тряпицей. Второй — совсем юный, в рваной меховушке на голое тело и коротких штанах, обнажающих тощие ободранные коленки, старательно утрамбовывая в шарообразную форму, сворачивал сеть крупного плетения из черных блестящих веревок. На руках у него были толстые и длинные, по локоть, перчатки из неизвестного мне материала. Похоже, именно этой сетью они и собирались зарядить баллисту.
Некоторое время я с любопытством наблюдала за работой «гномов-механиков» (как я окрестила про себя эту колоритную парочку, хотя роста оба были совсем не карликового).
Наконец младший, в упор уставившись на меня слегка косящими темными глазами, сказал, смешно выпячивая нижнюю губу:
— Чего надоть? Работаем, не видите?
— Вижу, — ответила я как можно дружелюбнее.
Помню, в детстве в окрестностях дачи я нашла ежика: он свалился в мусорную яму и громко там копошился — то ли пытаясь выбраться, то ли пребывая в безумном ажиотаже от обилия съестного. Накрыв зверька полотенцем, я принесла его домой и долгое время прикармливала молоком. Вначале он грозно фырчал и даже кусался, но после привык ко мне так сильно, что всегда возвращался к порогу дома и сопел у двери до тех пор, пока его не впускали… Правда, потом мне пришлось уехать, а на следующее лето он уже не вернулся.
Сейчас я испытывала похожие ощущения. Паренек отчетливо напоминал рассерженного ежа, мне же очень хотелось втереться к нему в доверие и узнать побольше об этих любопытных средневековых орудиях.
— Вижу, что работаете, — повторила я. — А как вы называете это оружие? И для чего сети?
Парнишка открыл рот. Судя по гневному выражению вымазанного маслом и гарью лица, он собирался сказать нечто вроде: «А тебе-то какое дело, инквизиторская морда?» — но в этот момент старший механик отложил гаечный ключ и влепил ему оглушительную затрещину.
— Веди себя учтиво, дурында! Чай, не мамка перед тобой!
Мальчишка взвыл, одарил меня ненавидящим взглядом и принялся с утроенным усердием заниматься своим делом.
— Вы его, госпожа, простите. Малой еще совсем, глупый, — проворчал мужчина, подбирая ключ и возвращаясь к работе.
Я кивнула, терпеливо ожидая ответа на свой вопрос.
— Это хальдуба — стрелометатель, ежели по-нашему. Мы под драконов его слегка, как бы это сказать… моди… эм… модихфицировали, тьфу, язык сломаешь с этими новомодными словечками! Теперь одну хальдубу заряжаем стрелами, вторую сетью. Сбиваем, значица, упырей хвостатых, а после — сетью пеленаем.
— Сетью? — недоверчиво переспросила я. — Драконов?
Картина, представшая перед мысленным взором, была довольно комичной. Пытаться удержать дракона сетью — почти так же бесполезно, как, например, связывать слона занавеской.
— Зря смеетесь, госпожа, — сказал механик с едва заметным неудовольствием. — Это не простая сеть. Веревки вымочены в яде урхульского змея. Дракона-то он, может, и не убьет, но ежели в кровь хоть капля попадет — зверюга в ступор впадет на целую минуту, а нам того только и надо!
Я невольно поежилась, со стороны гор подул холодный, пронизывающий ветер. Так вот, значит, как они воюют с драконами. Бьюг стрелами, пеленают сетями, а после, когда полубеспамятный крылатый падает на землю, добивают копьями… или мечами…
Я развернулась и, не прощаясь, пошла прочь. На белокаменных стенах плясали отблески от факелов. С площади доносился невнятный шум: громкие разговоры, нестройное пение и бряцание оружия.
По крайней мере, эти люди принимают честный бой. Не лукавят перед судьбой, не скрываются за «черными каплями», как это делают инквизиторы…
Я посмотрела на свои руки, несколько раз сжала и разжала пальцы. Уже завтра? На рассвете или, быть может, днем?
Совсем скоро они обагрятся драконьей кровью…

* * *

Я медленно спустилась по лестнице вниз, в задумчивости скользя ладонью по шершавым камням стены. Они густо поросли мхом и были чуть влажными.
Инквизиторские палатки, похожие на разноцветные волнушки, вылезшие из-под земли после обильного дождя, занимали уже добрую половину лагеря.
Илиферы шныряли между кострами, возбужденно переговаривались и гудели, как заправские шмели, обнаружившие в бесплодном поле цветущее дерево сакуры.
Я обогнула несколько высоких, в человеческий рост, костров. Машинально отметила, что многие инквизиторы с ловкостью юрких ящериц проскользнули в ряды акмальских солдат и теперь активно соблазняли их суровые сердца модной в столице карточной игрой «дохлый василиск», а не менее суровые желудки — остатками походного провианта. Да, не зря в Тальзаре любят говорить, что «добрый брат инквизитор и в драконьем пузе не пропадет»!
Возле одной из палаток я заметила Ниссу и Шенрияра — судя по раскрасневшимся лицам и яростной базарной брани, от которой даже издали уши вяли, как лютики без солнца, они снова крупно повздорили.
Вот же неугомонная парочка…
Я тяжело вздохнула, отчего-то почувствовав себя страшно одинокой.
Внимание привлек громкий мелодичный звук — кто-то ударил по струнам лютни. Мне стало любопытно я завертела головой, пытаясь найти источник звука, сразу навеявшего меланхоличные воспоминания.

Что мне, красавица, твои чары?
Кормят бродягу ноги!
Так что налей поскорее чарку
И провожай в дорогу!

Голос певца был глубоким, хорошо поставленным и таким знакомым, что я охнула и схватилась за грудь, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.
Невидимый певец продолжал заливаться соловьем, терзая струны так, будто играл последний раз в жизни:

А что у тебя за душой?
Что у тебя за душой, путник?
Пара медяков да ольховая лютня!
Эх-хей!

Я наконец увидела его — возле одного из высоких костров, в окружении восхищенно примолкшей толпы, где среди незнакомых бородатых лиц мелькали любопытные мордашки илиферов. Фудо сидел на толстом сучковатом бревне, закинув ногу на ногу и подергивая сапогом в такт мелодии.
Он совсем не изменился: худой и нескладный, с растрепанными светлыми волосами и живыми глазами, сверкающими в темноте как два уголька. Присмотревшись, я увидела, что в кудрях запутались сухие травинки. На мешковатых штанах и линялой зеленой рубашке кое-где виднелись прорехи.
Я схватилась руками за щеки, искренне опасаясь, что лицо, расплывающееся в безудержной улыбке, попросту треснет.
Ох, Фудо, мой верный друг и отважный спаситель, кто бы мог подумать, что вид твоей сияющей, как новенький пятак, физиономии я когда-нибудь сочту самым прекрасным зрелищем во Вселенной!
Я подошла поближе, но не стала окликать музыканта. Не хотелось лишать всех собравшихся радости слушать его голос, полный светлой надежды… В конце концов, что еще осталось у этих изможденных войной людей?
В какой-то момент глаза Фудо скользнули по моему лицу — равнодушно, не узнавая. Впрочем, через мгновение музыкант, не прерывая задорной песни, уже сверлил меня взглядом, да так, что я даже слегка порозовела от смущения.
Песня закончилась — слушатели взорвались аплодисментами. Фудо зачехлил лютню и, раскланявшись, буквально сорвался с места, продираясь сквозь удивленную публику, как дикий кабан сквозь заросли кустарника.
— Лис, раздери меня саламандра, сколько зим! Уже не чаял тебя увидеть! — Огласив окрестности приветственным воплем, от которого летучие мыши, прятавшиеся в смотровых башенках, испуганно заметались в небе, друг сгреб меня в медвежьи объятия.
— Нет, ну неужели это ты? Правда ты?! — Отстранившись, Фудо схватил меня за плечи и затряс с такой яростью, будто это была не встреча давних друзей, а как минимум допрос советского офицера в казематах гестапо.
— Нет, Фудо, это жертвенная Туанская дева, которая скоро вознесется на небеса… — простонала я, делая слабые попытки вырваться.
Фудо последний раз сжал меня до хруста в косточках и отпустил, позволив наконец отдышаться.
— Не могу поверить, что ты стала такой красавицей! — заявил он, жадно шаря глазами по моему лицу.
— А, это… — Я вяло потрепала кудряшки, упорно завивающиеся идеально ровными кольцами. — Иллюзия, скоро пройдет. — И добавила со вздохом: — А ты, Фудо, как был вралем, так и остался. Такими «красавицами» только ворон на фермерских полях распугивать.
— Что есть сосуд, коль пусто в нем? — сказал Фудо значительно, ткнув грязным пальцем куда-то чуть пониже моей левой ключицы. — А злато ценно без сосуда!
Быстро проникнувшись смыслом нехитрой метафоры, я зарделась. В конце концов, не каждый день тебя сравнивают с золотом! Например, тот же Дей ни разу не сказал мне чего-нибудь такого же приятного, разве что любил раньше утверждать, что в голове у меня одни лишь еловые шишки и опилки… Хотя, если верить жизнерадостному милновскому медвежонку, то это вовсе «не-бе-да» — гораздо печальнее, когда там вообще ничего нет.
— Лис, песня моя, я, знаешь ли, страшно рад тебя видеть… но что ты здесь делаешь?! — Опомнившись, музыкант с новым приливом энтузиазма тряхнул меня за многострадальные плечи.
Я открыла рот, намереваясь ехидно ответить таким же вопросом, но в этот момент лицо Фудо вдруг вытянулось и побледнело, став похожим на японскую редьку. Глаза расширились, а нижняя губа поползла вниз.
Не сразу я поняла, что внимание музыканта привлекли вовсе не мои ничем не выдающиеся прелести, иллюзию которых в основном создавал сопящий за пазухой Хууб. Его глаза, полные изумления, обшарили сначала мой файтон, задержавшись на медных пуговицах, и наконец уперлись в нашивки инквизиторского рекрута — два символа на предплечьях, вышитые золотыми нитками и отчетливо напоминающие сатанинские пиктограммы.
Я хмыкнула. Да уж, в гвардию стоило вступить хотя бы ради того, чтобы иметь удовольствие однажды увидеть Фудо потрясенным до глубины души — при том, что этого пройдоху, я знала, удивить было почти невозможно.
— Так, значит, ты теперь… — Фудо не договорил и, все еще таращась неверящим взглядом, покрутил головой.
— Как видишь, илифер имперской гвардии, это тебе не мелочь по карманам тырить! — сказала я не без некоторого самодовольства.
Впрочем, оно тут же улетучилось, стоило мне вспомнить, зачем я здесь и к чему обязывает должность инквизитора.
— Я знал! Знал, что ты не пропадешь! — Фудо смотрел на меня, как хозяин чистокровной колли на свою питомицу-медалистку.
— Да и я в тебе не сомневалась. — Схватив музыканта за чумазую руку, я горячо пожала прохладные пальцы. — Но позволь узнать, что ты — королевский музыкант и, более того, граф, если сплетни не лгут, — делаешь в осажденной крепости?
Фудо улыбнулся и бережно накрыл мои ладони рукой.
— А что все мы делаем здесь, Лис? Защищаем то, что нам дорого.
— Ты же не воин!
— Что правда, то правда. — Улыбка музыканта стала горькой. — Но за меня воюет музыка. Посмотри на этих людей…
Я невольно проследила за его взглядом. Солдаты у костра о чем-то переговаривались, смеялись в густые бороды и, призывая удачу, смачно плевали в кулаки перед тем, как бросить кости. Они вовсе не выглядели подавленными или испуганными, хотя лица их носили следы крайней усталости и измождения.
— Все они знают, ради чего завтра, быть может, отдадут жизни. И сделают это не раздумывая. Но даже им, одной ногой стоящим в могиле, нужна надежда. Любая, пусть самая призрачная или надуманная! Конечно, в моих песнях нет ни магии, ни колдовских чар, они не способны что-либо изменить… и все же я рад, что могу хоть как-то подбодрить эти обреченные души.
— А они обреченные? — тихо спросила я.
— Кто знает, Лис, разве только Создатель… Что-то похолодало, не находишь? Идем, угощу тебя отменным опилковым чаем. Нормальный, к сожалению, кончился еще на прошлой неделе.
С этими словами Фудо, крепко взяв меня за руку, повел к костру.
— Так это правда, что ты теперь граф? — Держа обеими руками погнутую жестяную кружку, я мелкими глоточками потягивала ароматный чай, заваренный, вопреки угрозам Фудо, не из опилок, а из каких-то горных трав. — Неудобно ведь, вдруг я перед титулованной особой, а у меня уши со вчера не мыты!
— Правда, чистая, как родник! — Фудо поочередно продемонстрировал мне надменный фас и гордый курносый профиль. — У меня даже грамота с королевской печатью имеется. Куда я ее, интересно, подевал?..
Я восхищенно поцокала языком.
— Что, неужели и замок есть?
— А то! — отозвался музыкант, горделиво выпячивая грудь. — И прилежащая вотчина на отшибе. Деревенские пейзажи, парное молоко, румяные крестьянки… — Фудо, с блаженным видом прикрыв глаза, чмокнул губами. — Лепота! Я там проездом как-то был.
— Почему не остался?
— Не по душе мне сытый быт. — Парень извлек из кожаного чехла лютню и принялся подкручивать колки. — В ушах должен свистеть ветер, в голове цвести лютики, а в желудке — выть голодные василиски!
— Рецепт идеального барда, — хмыкнула я.
Фудо кивнул, мурлыча что-то неразборчивое себе под нос.
— Но как тебя все-таки угораздило? Слышала, ты героически спас от хандры младшую королевишну…
— Принцессу Леллиан. — Губы музыканта тронула едва различимая улыбка. — Именно она настояла на столь несоразмерной награде за одну-единственную песню.
Я с любопытством посмотрела на друга. В его глазах читалась настоящая нежность.
— Красивая?
— Как Туанская дева, — мечтательно протянул Фудо и тут же с подозрением покосился на меня. — Только попробуй сказать какую-нибудь сальность! Ей и пятнадцати весен нет!
— Чей бы василиск шипел, — проворчала я. — А у кого морда как у кота, упавшего в крынку со сметаной?
— Ну… — Фудо смущенно поскреб кончик носа, — она и правда само очарование. Объявила меня рыцарем Правой туфельки, представляешь?
— Хорошо хоть не рыцарем панталон, — съехидничала я.
— Да ну тебя! — добродушно отмахнулся музыкант и принялся наигрывать на лютне какой-то меланхоличный мотив.
Хлесткий, как пощечина, ветер ударил в лицо, растрепал волосы. Поежившись, я прижала теплую кружку к щеке.
Погода в горах переменчива, будто легкомысленная женщина. Еще совсем недавно небо можно было принять за черную бархатную подушку, утыканную булавками с круглыми сияющими шляпками на концах, — таким оно было звездным; теперь же, затянутое плотными, набрякшими, как опухшие веки, тучами, оно в любую секунду грозилось разразиться ливнем.
— Дождь будет, — непонятно зачем сказала я.
Фудо извлек из лютни несколько душераздирающих аккордов и со вздохом спрятал ее в чехол. Вместе с погодой неуловимо изменилась и атмосфера вокруг. Солдаты, поскучнев, расходились по палаткам. Низко над землей носились летучие мыши, в воздухе остро пахло озоном и, как мне показалось, едва ощутимой, неясной тревогой.
— Здесь часто дождит, — сказал музыкант. — Настоящее болото, как только еще не квакаем…
— Они ведь скоро нападут, да?
Я спросила и тут же пожалела об этом. Захотелось превратиться в улитку и спрятаться под спасительный панцирь или, как страус, уткнуть голову в песок — лишь бы не слышать ответа… Но поблизости был только дымящий из-за влаги костер, и прятать в нем голову было, по меньшей мере, небезопасно.
— Вряд ли, — отозвался Фудо. — Мы отбили атаку вчера, завалили двоих. Для крылатых это серьезные потери. Думаю, они отлежатся пару деньков.
Я с облегчением вытолкнула воздух из легких — оказывается, все это время я ждала ответа, затаив дыхание.
— Дрейфишь? — Друг смотрел на меня с лукавой усмешкой.
— Конечно. Я, знаешь ли, первый раз на войне.
Фудо с удовлетворенным видом кивнул.
— Это хорошо. Если бы ты была спокойна, как сытый удав, вот тогда я бы забеспокоился. Хадыр! — Музыкант смачно выругался, как заправский торговец. — Не нравятся мне эти тучи. Как бы нас не затопило к химерам. Да и дозорные сейчас — щенки слепые…
— Ты же сказал, что драконы не нападут!
— Доверять врагу? Глупее лишь спать с коброй на груди. Расслабишься — а наутро уже труп. Кстати, я слышал, что инквизиторы могут чуять драконов даже на расстоянии… Это правда?
Я невольно потянулась рукой к вороту файтона — туда, где на груди покоилась ледяная, как руки покойника, «капля».
— Не мы, — сказала я едва слышно, — наше оружие. Не спрашивай.
Несколько секунд Фудо буравил меня глазами, затем кивнул и отвернулся к огню.
Ощущение тревоги не покидало. Напротив, с каждой минутой становилось все сильнее. Тучи над головой сгущались, первые тяжелые капли падали на лицо, с шипением растворялись в костре и стучали по притоптанной пыльной земле.
Тук-тук-тук… Сердце стучит неровно, прерывисто. Замирает на мгновение и снова бьется в грудную клетку так, словно просит выпустить его на волю, потому что боится… Чего?
— Что-то не так, Фудо.
— В чем дело, Лис? — Глаза друга прищуриваются, горят желтым светом, как у большой человекоподобной кошки.
— Не знаю. — Мне очень жарко, я рву ворот файтона. Ткань трещит, разлетаются медные пуговицы. — Не знаю! Что-то странное!
«Капля» сияет, как карбункул, переливающийся в солнечном свете. Густая, алая… Нет, не карбункул — кровь. «Капля» и есть кровь. Дракона.
Я вскакиваю. Кричу так, что вопль дерет глотку. Амулет обжигает грудь.
А тяжелые, будто литые из металла тучи уже разрывают черные крылатые силуэты.
— Летят! Летяя-яяя-яят!!!
Этот крик принадлежит уже не мне. Вопит, радуя слух многогранными переливами, какой-то молодой парнишка в черном файтоне — инквизитор. На его груди хищно, будто глаз разъяренного циклопа, полыхает «капля»…

ГЛАВА 8
ТО, ЧТО МЫ ПОТЕРЯЛИ…

— К стене! Беги к стене, слышишь?! — Я в оцепенении смотрела на Фудо. Его рот открывался и закрывался, и изредка до меня долетали слова — наполовину проглоченные резкими порывами ветра, отчего казалось, что друг пытается докричаться до меня через толстое стекло. — Не стой столбом, дура! Беги!
Жесткие пальцы больно сдавили запястье, рванули к себе, заставляя ноги распрямиться и бежать, бежать…
Мне не было страшно, но все вокруг будто плыло в густом киселе. Будто в замедленной съемке виден кусок серого, сочащегося влагой неба; набухшие тучи неохотно распахивали свои чрева, выпуская ветвистые молнии и все новые и новые крылатые силуэты.
Первые робкие капли исчезли, им на смену пришли хлесткие, как плети, струи дождя. Они, будто живые, вгрызались в землю, поднимая фонтанчики грязи, били по крышам палаток и по головам людей, в панике мечущихся по площади.
Фудо выпустил мою руку лишь тогда, когда крепостная стена, скользкая и ледяная, впилась неровными выступами в спину.
Вспышка света, такая яркая, что я вскрикнула и закрыла руками глаза, озарила крепость. Шипение воды, густой пар, треск и отвратительный запах горящей резины. Палатка в десяти шагах от нас вспыхнула и обрушилась на землю. Красные языки пламени лизали ее жадно и так быстро, будто это был не влажный брезент, а сухой камыш.
— Туанская дева… Их слишком много! Первый раз вижу столько тварей одновременно! — Голос Фудо срывался. — Почему я не слышу хальдубы? Где, рагхар побери, дозорные стрелки?!
Ухватившись рукой за стену, я распрямилась. Мир больше не походил на кадры старой кинопленки; драконы метались по небу со скоростью истребителей, разевая пасти и выпуская гигантские шары огня.
Площадь вокруг пылала — везде, куда только падал взгляд. Даже ливень не мог погасить пламя — оно чадило, пускало клубы пара, но продолжало жадно лизать палатки, землю… и людей. Десятки обуглившихся трупов. Кое-где они лежали целыми группами. Я лишь сейчас поняла, что воздух наполнен смрадом горящей плоти и криками. Ужасающими воплями людей, заживо пожираемых огнем…
У меня закружилась голова. Желудок сжался в комок и подкатил к горлу. Так вот что значит война с драконами…
Горящим факелом со стены сорвался человек. Он был еще жив, когда тело с хрустом упало на землю в нескольких шагах от меня.
Я сжала кулаки. Ну сделай же хоть что-нибудь, Лис! Ты же инквизитор, чтоб тебя!
Вернулось позабытое ощущение — в тот раз, в столице, столкнувшись с драконом, я точно так же не знала, что делать… Беспомощный кролик перед удавом, распахнувшим алчную пасть…
Рондала «Стоглавый пес», внимательно слушать приказ, повторять один раз! 
Голос претора, жесткий, не терпящий возражений, подействовал на меня как ведро ледяной воды.
Верно… как я могла забыть?
Я не одна. Теперь — не одна!
В глубине души я все еще противилась этой мысли, ведь выбор был сделан за меня, а слова клятвы — насильно сорваны с языка… И все же он был сделан. Отныне я воин рондалы. Пусть далеко не все «братья» — мои друзья, но готова ручаться головой: каждый из нас будет драться до последнего.
Мне вдруг показалось, что я слышу чье-то тяжелое дыхание — сзади, спереди… везде вокруг. Я обернулась, но никого не увидела… и лишь спустя пару секунд поняла, что каким-то непостижимым образом слышу, как в унисон раздуваются и опадают легкие моих собратьев-инквизиторов. Я могла слышать биение каждого сердца, толчки крови, текущей по их жилам. Это было непривычно, но почему-то совсем не страшно.
А еще я точно знала, что не сошла с ума и что все происходящее — не чудо и даже не магия… Просто я наконец приняла свою судьбу и осмелилась заглянуть ей в глаза.
— Слушаю, мой претор! — уже не я произнесла эти слова, а стоглавый инквизиторский пес прорычал запекшейся от жара пастью.
Скрыть «капля». Всем, немедленно! 
Сжав потной ладонью «каплю», я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Претор прав: алый свет амулета сейчас все равно что огромная мишень, нарисованная прямо на груди. Лакомая добыча для драконов.
Кое-как мне удалось приглушить свет «капли», теперь она лишь слегка грела кожу.
Подняться на стены! Ставить щит и держать сколько возможно!  — Голос претора вибрировал от едва сдерживаемой ненависти. — И не жалеть… слышать меня? Не жалеть эту тварь! 
Глубоко вздохнув едкий от дыма воздух, я решительно шагнула к крепостной лестнице.
— Стой, Лис! — Фудо, о котором я совершенно забыла, схватил меня за плечи, развернул к себе. — Куда тебя несут василиски? Хочешь умереть героем?!
— Я должна.
Накрыв его ладони своими, я заглянула барду в глаза. В них был страх. А еще, где-то в самой глубине, едва заметная под пучиной отчаяния, билась, как жилка, надежда.
— Мы не воины. — Он искривил губы. В уголке рта запеклась кровь. — Ты погибнешь.
— Нет, клянусь тебе! И ты обещай, что не умрешь. Пожалуйста, обещай! — Я сжала его руки так, что и самой стало больно.
Не хочу… не могу больше терять близких людей!
— Дурочка… — Он наклонился ко мне, сталкивая наши горячие и влажные от дождя лбы. — Обещаю.
Хорошо бы дождь мог смыть не только слезы, но и страхи…
Фудо отстранился, силой разжал мои руки.
— Вперед, инквизитор!
Несколько мгновений я смотрела в его лицо — усталое, бледное, с бурыми потеками крови и гари — будто бы наискось разрезанное кривой болезненной улыбкой.
Затем развернулась и побежала к лестнице.
В голове не осталось ни одной связной мысли. Теперь телом двигало единственное желание — выполнить приказ претора…
И не погибнуть.

* * *

Кажется, я целую вечность поднималась по этой чертовой лестнице. Ноги то и дело норовили соскользнуть с мокрых каменных ступеней, приходилось цепляться за стены, раздирая ладони о шершавую кладку.
Оказавшись на вершине крепостной стены, я, тяжело дыша, привалилась к парапету.
Только сейчас я заметила, каким необычным цветом окрасилось небо. Будто кто-то выдул огромный мыльный пузырь и растянул эту сияющую, переливающуюся всеми цветами радуги пленку на весь горизонт, от края до края. Дождь почти перестал. Редкие капли прорывались сквозь сверкающую пелену и испарялись прямо в воздухе, не долетая до земли. Крылатые силуэты метались в небе, яростно поливая струями огня неожиданную преграду. Радужная пленка дрожала, под напором пламени кое-где вспыхивала и расползалась, но стоило крылатым радостно броситься в образовавшуюся прореху, тут же, как живая, зарастала прямо перед разъяренными мордами.
Я досадливо закусила губу. Глупая Лис! Ты что же, думала, будешь первой? Героически прикроешь грудью всю рондалу? Как же, держи карман шире! Другие инквизиторы тебе не чета, наверняка не тратили время на слезливые прощания. Разумеется, кто-то, может быть Дей или даже сам претор, уже сколдовал магический заслон. Осталось только подпитывать его, насколько хватит «капли»…
Протяжный крик привлек внимание. Я резко обернулась, чувствуя, как покрываются потом ладони. Саламандра! Пока я здесь прохлаждаюсь, мои товарищи отдают последние силы!
Кому принадлежал крик, я так и не поняла. Зато сразу увидела две одинокие фигурки, спинами прижавшиеся друг к другу. Шен и Нисса стояли всего в десятке шагов от меня, высоко вскинув руки. Ветер трепал полы их файтонов, сполохи огня и молний выхватывали из тьмы белые от нечеловеческого напряжения лица.
Другие инквизиторы, сбившись в небольшие кучки и приникнув друг к другу так близко, будто пытались сохранить остатки тепла в зимнюю ночь, стояли вдоль всего парапета — сколько хватало глаз.
Когда Нисса зашаталась и стала беззвучно оседать на каменные плиты, я словно очнулась ото сна. В несколько гигантских прыжков преодолев разделяющее нас расстояние, я успела подхватить девушку, прежде чем она рухнула на пол. Нисса была без сознания. Казалось, я вырвала ее из лап вампира — бледные щеки глубоко запали, пульс едва прощупывался. Я провела рукой по мокрым спутанным волосам и увидела в них седые пряди. В глазах потемнело.
С первого дня учебы в академии нам втолковывали, что магия — опасная стихия. И я не раз убеждалась в этом на собственной шкуре. Но это…
О том, что магия, замешанная на крови, способна в считаные минуты превратить своего «хозяина» в живой труп, нас не предупреждали.
Я выдавила кривую усмешку и медленно поднялась на ноги. Что ж, не зря говорят, что матерые инквизиторы не боятся ничего — даже смерти. Еще бы… носить на груди «каплю» — все равно что ходить под дулом пистолета. Волей-неволей привыкаешь к острым ощущениям.
— Лис… — Шен с трудом повернул голову, когда я подставила ему свое плечо, — как… она?..
Он едва шевелил губами. По щекам стремительно расползалась смертельная бледность.
— Жива, — коротко бросила я. — Передай мне поток и отдохни.
Шенрияр послушно вложил магические нити мне в руки и с облегчением опустился на колени.
Я охнула, почувствовав, как незримая ладонь сначала сдавливает мне грудь, а затем будто вырывает легкие. Больно… как же больно пропускать через себя такую силу. Но нужно терпеть. Я постаралась расслабиться, хотя от страшной боли хотелось выть и грязно ругаться. Концентрация не важна… Даже моя собственная сила не важна… «Капле» плевать на способности своего носителя. Она сама по себе — вместилище невообразимой мощи. Вот почему Верховный инквизитор экзаменовал нас столь странным образом. Единственное достоинство инквизиторов — умение терпеть боль…
Если бы у меня были силы, я бы рассмеялась. Сколь же незамысловата тайна инквизиторского могущества!
Барьер слабел. Один за одним инквизиторы оседали. Никто не поддерживал их, и они падали, как мешки с зерном, на твердые влажные плиты. Падали и уже не поднимались. Пару раз мне казалось, что я слышу отчетливый хруст костей — так неудачно приземлялись какие-то бедолаги.
Драконы наседали все яростнее, и радужная пленка поддавалась — трещала, как тонкая цветная бумага. Сквозь обугленные дыры прорывались черные крылатые силуэты. Этих первых смельчаков тут же снимали хальдубы — благодаря вовремя поставленному заслону акмальцы смогли сгруппироваться и подготовить орудия к бою.
Но все же преимущество было на стороне драконов. С каждой минутой прорех становилось все больше. Казалось, небо, закрытое перепончатыми крыльями, потемнело еще сильнее…
В сотне шагов от нас загорелась башня. Огромным горящим фениксом в черную пропасть обрушилась хальдуба.
Хитрые твари… знают, куда бить.
От боли мутилось сознание. Откуда-то из самых глубин разума волнами поднималась ненависть. Странно, но именно она была последним островком, удерживающим меня на краю безумия и не позволяющим безвольно рухнуть на землю.
О, как же я ненавидела! Великого инквизитора — за то, что втянул в эту бойню; магистра Крама — за то, что не смог защитить… И Джалу — за то, что оставил меня одну…
А еще всем сердцем ненавидела людей этого сумасшедшего мира, особенно имперцев — тупых, не способных понять, что не одной лишь войной можно решать недоразумения! И драконов. Да, особенно драконов! За то, что ошибалась в них, за то, что легенды об их мудрости — миф, вымысел, и все, что скрывает эта чешуйчатая оболочка, — лишь жажда крови и мести.
— Лис, стой! Не смей! Не…
Не глядя, я ударила Шенрияра ногой, и он со стоном скрючился у парапета.
Илифер! Держать заслон! До последнего! Это приказ! 
Хватит! Замолчи, старый дурак!
Оказывается, избавиться от назойливого внутреннего голоса так легко — не сложнее, чем отключить звук у телевизора.
Какой смысл держать остатки барьера, когда он вот-вот рухнет и крылатая смерть обрушится нам на головы? Плевать, что это приказ, если он отдан идиотом!
Кончики пальцев заледенели. Это была бы просто красивая фигура речи, если бы они действительно не покрылись льдом.
Морозная волна сорвалась с моих пальцев, лавиной покатилась по небу — в то место, где заслон дал особенно большую трещину. Несколько драконов с протяжными, совсем человеческими воплями стали падать вниз — лед спеленал им крылья. Одному из ящеров повезло меньше других — ледяное копье пронзило его прямо в сердце.
Мне хотелось расхохотаться во всю глотку. Боль почти не чувствовалась, зато тело пьянело от мощи, по жилам текло пламя — ледяное, как моя ненависть.
— Не надо… — Чья-то рука вцепилась в полу моего файтона.
Запрокинув белое, будто присыпанное мукой лицо, Шен смотрел на меня затуманенными глазами.
— Погибнешь…
Я отпихнула его и сменила ледяной поток огнем. Кожу на лице стянуло, резко запахло палеными волосами.
Еще несколько драконов превратились в горящие факелы.
Хлынул дождь. Небо сменило цвет на угрюмо-черный. Горизонт, будто кровь, окрашивали огненные сполохи.
Барьер рухнул. Оставшиеся на ногах илиферы, все как один, последовали моему примеру.
Я быстро слабела. «Капля» пила мою жизнь, словно вампир — кровь зазевавшейся жертвы.
Краем глаза я видела, как вокруг моей головы, будто белые змеи, вьются совершенно седые волосы. Все инстинкты, словно очнувшись от наркотического сна, вопили о том, что я должна отступить… опустить руки…
Но я уже не могла. Потому что попала в капкан, дичь из которого вынимают мертвой.
Зависший над нами дракон был прекрасен: широкие, как паруса огромного фрегата, крылья в огненных вспышках отсвечивали золотом и глубоким изумрудом. Круглые горящие плошки глаз смотрели, казалось, прямо на меня. Грудь его раздувалась неспешно, как в замедленной съемке.
Вот и все. Я закрыла глаза.
Бог-Дракон… у тебя своеобразное чувство юмора. Ну почему я должна умереть в огне именно этого крылатого? Так болезненно напоминающего…
Кто-то обхватил меня за ноги.
Я невольно опустила взгляд — и встретилась глазами с Ниссой. Девушка не произнесла ни слова, просто смотрела на меня. Слабая, покорная — она безмолвно вверяла мне свою жизнь.
Тупой болью отозвался прикушенный язык. Боль отрезвляла.
Каждый вдох давался с трудом. Наверное, легкие действительно превратились в решето.
Еще несколько капель крови — все, что во мне осталось. Ну и пусть. Главное, чтобы хватило на последний удар.
Мы атаковали одновременно. Три ледяных копья пронзили дракону крылья и грудь.
Он закричал — так мог бы кричать смертельно раненный человек.
Я успела заметить, как поверженный ящер всем телом рухнул на одну из привратных башен, прежде чем нас накрыла выпущенная им огненная лавина…

* * *

Есть предел тому, что человеческий мозг готов воспринять, глаза — увидеть, а обоняние — почувствовать. Боль от ожогов, ослепляющий огненный свет — ничто по сравнению с непередаваемой, отвратительной вонью горящей человеческой плоти. Густая и словно бы вязкая, она залепила глотку — и только страшный, выворачивающий внутренности кашель позволил ненадолго избавиться от нее.
Лицо саднило и чесалось. Из растрескавшихся губ текла кровь. Я слизнула ее сухим языком. Все члены будто одеревенели, каждое движение отзывалось болью…
И все же я была жива. Чудо? Скорее уж, отсрочка казни…
Помогая себе локтями, я поднялась на колени. Зрение возвращалось постепенно — медленно сквозь черную пелену проступали силуэты…
Вначале я увидела Ниссу. Издав радостный вопль, больше похожий на воронье карканье, хотела было броситься с объятиями, но тут увидела, что она держит на коленях.
Голова Шена наполовину обгорела, волос почти не было, левая сторона лица представляла собой кошмарное месиво из горелого мяса и белых проплешин — не сразу я поняла, что огонь сжег плоть до кости. Правая сторона сохранилась чуть лучше, и из-за этого лицо походило на маску паяца — потому что там, где огонь сожрал кожу и мясо, обнажившиеся зубы сияли в ухмылке.
Застонав, я прижала руку ко рту, боясь, что содержимое желудка вырвется наружу. Дышать стало так сложно, что я невольно подумала, научусь ли когда-нибудь делать это снова.
Ничто больше не требовало объяснений. Наша с Ниссой «везучесть» вовсе не была случайностью — когда обрушилась огненная лавина, Шен закрыл нас собой. Прочности файтона и его собственного тела хватило, чтобы мы уцелели… но сам он…
— Глупый… ну зачем? — Нисса не плакала, глаза ее были сухими, будто огонь выжег из них всю влагу.
Грязная худая ладошка, похожая на птичью лапку, гладила юношу по уцелевшей щеке.
— Хотел стать героем? — Девушка поднесла ухо к страшной ухмылке и словно бы прислушалась. Затем тихонько рассмеялась.
— Даже сейчас у тебя дурацкие шутки, Шен.
— Нисса! Нисса!
Девушка подняла глаза. Мне стало страшно. В ее глазах читалось безумие.
— Я не сумасшедшая, Лис. Я знаю, что он умер. — Ее спокойный размеренный голос так сильно не сочетался с искаженным лицом, что мне захотелось дать ей хорошую затрещину. Что я и сделала.
— Да очнись же! Шен не мертв — он дышит, или ты ослепла?!
Не обращая внимания на горящее от удара лицо, Нисса свела брови на переносице и несколько томительных секунд смотрела куда-то за мое плечо. Опустив глаза и приглядевшись, девушка не сразу поняла, что я не лгу… А когда наконец поняла, то издала странный гортанный звук и разрыдалась.
— Я думала… думала, он…
— Знаю! — Я говорила нарочно грубо и резко. — Найди Дея, он сможет помочь! Слышишь меня?
Я с силой тряхнула Ниссу за плечи. Хотя это было уже ни к чему.
— Да-да, конечно! Я быстро, я мигом! Ты только не оставляй его, пожалуйста…
Утирая грязным рукавом слезы, она легко, откуда только силы взялись, вскочила на ноги и припустила прочь.
Я тяжело поднялась. Посмотрела на распростертое у моих ног тело Шена. В груди было пусто и холодно. Так странно — ничего не чувствовать. Так спокойно…
С такими ожогами не живут. И даже если Ниссе удастся найти и привести Дея… то что он сможет? Но, быть может, тот факт, что Нисса хоть что-то попыталась сделать, поможет ей не сойти с ума.
Я отвернулась и посмотрела на разрушенную башню. Отчего-то захотелось увидеть поверженного мной дракона.
Развалины башни дымились, но уже не горели. Тело гигантского ящера исчезло.
Не в силах больше удивляться, я молча смотрела, как рассеивается дым…
Как окровавленная рука цепляется за каменный обломок и из пыли медленно поднимается человек. Он обнажен — кожа его белая и гладкая, как мрамор. А волосы, длинные, светлые, кажутся красными в бликах огня.
Я улыбаюсь — ведь теперь я точно знаю, что безумна. И от этой мысли становится легко.
Ветер, с неожиданной злобой хлестнув по лицу, срывает с губ единственное слово:
— Джалу!